Главная моя беда — в полном крахе моей книги о Некрасове. Не дается она мне, сколько я ни бьюсь над ней. Все выходит плюгаво, мелко, банально и вяло. Сказывается отсутствие философского образования и — старость. Вожусь, клею — и все не то.
апреля. Заболел Женя. Принес из школы грипп.
Хоронил сегодня Адуева. Гроб усыпан живыми цветами. Лицо его не изменилось, милое лицо остряка и неудачника. Речи были пристойны и благожелательны: говорили о том, что он один из родоначальников советской музыкальной комедии, что он любил партию, любил родину, — и все это правда. И вдруг са- тириконец Ардов, говоривший речь «от друзей покойного», — вынул из кармана бумажку и прочитал его «посмертное стихотворение», написанное им за несколько часов до смерти, обращенное к нам, стоящим у его гроба, от лица покойника, прочел плохо, неумело, но эффект был потрясающий. Как будто он вправду беседует с нами из гроба. Были: Барто, Инбер, Арго, Рывкин, Пустынин, Андроников, какой-то генерал, с которым я встречался у Адуева, жена и дочь Сельвинского, Абрам Эфрос и еще какие-то незнакомцы. Погода ужасная: дождь, холод, мы сели с Андрониковым в автобус, поехали было на 1950
кладбище, но потом подхватили такси и поехали к нему, к Ираклию. У Ираклия: Манана в больнице, Вивенька поехала к ней. Кабинет полон коробочек папиросных, стоящих на особых полочках в необыкновенном порядке, в каждой коробочке карточки, относящиеся к его лермонтовским работам или к его устным рассказам. Сейчас он каждый день выступает со своей новой программой («Поездка в Актюбинск», рассказы об Остужеве) и имеет огромный успех. Денег у него не было совсем. Он перебивался лекциями — по 300 р., наделал кучу долгов.
22. Был на приеме у Суркова. Хлопотал о Харджиеве (комната), о Куприной (пенсия), о Бонди (квартира), о Макашине (квартира), о Гудзии (дача) — и о себе (деньги).
24/IV. Выступал вчера вечером в Педагогическом институте имени Потемкина — читал о Маяковском вместе с его сестрою Людмилой Владимировной. Имел «бешеный» успех — апплодиро- вали полчаса но… сон у меня пропал (вторую ночь), потерял бездну времени и истратил тонну бензина, отыскивая с Геннадием Гаврилову улицу (исколесили всю Москву).
25/IV. Я в Переделкине. Были у меня Каверины, затащили к себе. Оказывается, Лев Александрович Зильбер открыл вирус рака и прививку против него. Попутно он изучил кровь раковых больных и — здоровых. Одна его сотрудница, считая себя здоровой, дала для контроля свою кровь (для сравнения с больной). Оказалось, что в ее крови есть элементы, указывающие на рак. Она обратилась к онкологу: в гениталиях — горошина, которую обнаружили на основе анализа крови! 6 онкологов проверяли опыты Зильбера, и все единогласно признали полную эффективность его изобретения. — Каверин переделывает свою «Открытую книгу» и заодно пишет продолжение по 3 страницы в день.
24/V. Был вчера в Гослитиздате. Видел пьяного Шолохова. Он кинулся меня целовать (взасос, как целуют женщину), обнимал, как своего лучшего друга, — все лицо у него другое: он отрастил усы, рыжие, которые ужасно к нему не идут — и в то же время милы и привлекательны. Вчера ему, по его словам, исполнилось 45 лет.
Вожусь с фольклором у Некрасова.
10 июня. У нас гостит Коля с Митей.
1950 Мы были с Колей у Каверина. В центре разгово
ров — статья В. В. Виноградова о Марре. Стихи, сложенные по поводу дискуссии о советской лингвистике, начатой в «Правде» выступлением проф. Чикобавы*:
Был Mapp умен, был Mapp велик, Он Марксу был почти что пара, Но Чикобава чик-чик-чик (bis), И что осталося от Марра?
Это отрывок из большой студенческой песни, сочиненной по поводу дискуссии.
Статья Виноградова умна до гениальности.
15 июня. Холод бешеный. Вчера был град. Дожди хлещут целыми днями. Третьего дня, гуляя по Неясной поляне, встретил я Тату Сельвинскую и ее «жениха»* — и мы подошли к даче Сейфул- линой. Там в саду увидели Манану Андроникову, она убежала в дом, и через секунду в новой нарядной пижаме вышел Ираклий. С шутовскими (очень милыми) приемами он позвал меня (и Тату, и ее «жениха») к себе в дом. Старый мрачный сараевидный дом Сейфуллиной преображен до неузнаваемости. Все выкрашено, отделано, блестит, всюду симметрия, чистота сверхъестественная. Вошли в кабинет. Стол собственной конструкции Андроникова. Шкаф книжный — закрытый, без стекол. Рукопись на столе — о Лермонтове. Сейчас же он показал двух идиотов — совершенно непохожих — одного: Бонч-Бруевича, и другого: Ив. Новикова — на чествовании памяти Цявловского. Когда он показывал Новикова, мне показалось даже, что я вижу, физически вижу, красное, старчески-глупое личико и слезящиеся, подслеповатые, лукавые глазки и седые волосенки… А Бонч-Бруевич! Я увидел его живот, его прозаическое, собакевичевское лицо, и подумалось, что если бы Андроников снял сапог, мы увидели бы даже ногу Бонч-Бруе- вича. До такой степени он весь до последнего ногтя преобразился в того, кого так гениально изобличал в беспросветной глупости.
Женя поет самую лучшую на свете песню (по его заявлению):
