Умирать нам рановато, Есть у нас еще дома дела*.
Я пишу со скрежетом зубовным свою презренную книгу.
2 июля. Наконец-то прекратились дожди. Уже 3 дня у нас Лю- ша. Привезла сатириконскую «Историю», Марка Твена и других юмористов. Страстно любит смешное. Поспела клубника.
Женя придумал новую забаву: берет гвозди, кла- 1950
дет их на рельсы под поезд, гвозди расплющиваются, он идет в Мичуринский городок к Чижовым, точит гвозди — и выходят ножи.
У Спирина новая жена Ада Осиповна — одесситка.
12 июля. Иду в Мичуринский городок. Прохожу мимо дачи Катаева. Он вышел из калитки, зазвал к себе, стал показывать розы: ах, какая жалость: все красные, я сам распорядился, чтобы белых не было, и теперь жалею. Заговорил о своем романе (он переделывает «За власть Советов»). «Дорого обойдется производству: вместо тридцати листов в нем будет 50». Пошел меня провожать. «У меня теперь придуман чудесный конец: они летят обратно — отец и сын — в другую Москву, Москву военного времени: сами они другие, и самолет другой. Едут по метро, и вот, выйдя из метро, они видят последний огонек последней вспышки салюта. Желтенький огонек и все. И конец. Точка.
Что делает Гаврик в подземелье, когда ему тоскливо? Он достает тетрадку, где у него записано все, что Сталин и Ленин говорили о подполье. И приведу все эти цитаты — все до одной. У Ленина ведь была статья “С чего начать?” Одесситы будут у меня говорить по-одесски, но более современным одесским языком».
Очень увлечен романом. «Живу очень скучно. Куда девать время? Вот и пишу. Ляжешь днем спать, встанешь — всего пять часов — еще напишешь страницу. Эстер больна: у нее радикулит. Врачи запретили ей жить в сыром месте. Сюда она приедет только во время жары». И опять о романе: «Гаврика будут звать дядя Гаврик».
29 июля. Вчера — у В. П. Катаева. У него на стене украинская карта Одессы, на столе книга «Одесса во время войны» (кажется, так), мебель плетеная с излишними закорючками и орнаментами, на полке с книгами желтые туфли. Стол простой, два окна, причем стол приставлен к тому окну, что выходит на дачу Кассиля. На столе рукопись синими чернилами, без полей, около ста страниц сплошняком без абзацев — новые вставки в обновленное издание «За власть Советов!» Первая вставка — разговор Черноива- ненко с секретарем Обкома — почти без образов, сугубо деловая, без всяких «шикарных» эпитетов, без живых диалогов, которые так удаются Катаеву. Как раз то, что от него требовали. Дальше поездка Черноиваненко по городу в машине, беседа с Железным, опять деловито и бескрасочно — как требуется. Хороша посадка на пароходы эвакуируемой армии — революционная слава Одес- 1950 сы, начиная Щеголевым, отличные сцены с Петей и
Цимбалом, которого он понизил в чине (Румынский базар и т. д.).
Уверенная, твердая рука — почти без помарок, в день пишет по четыре, по пять страниц (без черновиков). Перед чтением сказал: «а на самом деле — я уверен — они совсем почти не сидели в катакомбах. Жили на частных квартирах. В катакомбы я уже перестал верить», — и указал на книгу «Одесса во время войны».
В общем, впечатление приятное. Потом был у Джоиньки Афиногеновой. Мать у нее погибла — сгорела в море, отца убила бомба, брошенная с немецкого самолета, дед погиб под поездом, но и она, и Саша — веселые девочки, без всякого мрака в душе. Джоя в 13 лет кажется 18-летней — высокая, статная девушка. От Джои пошел к Андроникову, нужен один том «Литнаслед- ства». Он выработал себе манеру заливчатого, добродушного смеха, которая мне кажется чуточку ширмой. Любезен, дружествен; Манана прелестна. У Эки — ангина. Покуда я делал из его книги выписки, он тут же быстро-быстро писал на машинке.
Милая и дружная семья.
Встретил вчера Николая Евгеньевича Вирту. Рассказывает о своем Андрюше: Андрюша спросил маму: «Мама, ты можешь прожить еще 15 лет?» — Пожалуй. — «А бабушка?» — Надеюсь, что да. — «А Таня?» — Тоже. — «Ну так давай через 15 лет поедем в Индию ловить хамелеонов». Через день у него спрашивают: Ну что же, поедем в Индию? — «Нет, ни за что. Я раздумал». — Почему? — «Хамелеоны, оказывается, похожи на лягушек».
