Я так привык к тому, что мои дети были в детстве благородны и любящи, что никак не могу привыкнуть к бессердечию и черствости Жени. Сейчас я был на грядках, что ближе к гаражу. Грядки полны клубники. Клубника гниет на корню, ее некому собрать, Жене и в голову не приходит собрать ее. Малина гибнет. Она усыпает собою землю. Женя ходит вокруг и с утра до вечера стреляет из духового ружья. Я пытаюсь полоть грядки. Женя — проходит с оравой соседских детей, ни разу не подумав помочь мне. Он взял на минуту пилу и потерял ее. По его вине сломаны два велосипеда. Бездельник изумительный; он воображает, что мы все созданы для его удовольствия. Я простил ему его воровство, выполнял все его желания, вот и вырос разгильдяй и себялюбец. В комнате у него безобразная грязь, с товарищами он груб: «Сашка», «Пашка», «Шунька». Товарищи, разглядев его, бросают его один за другим. И гнусное притворство. Если ему предстоит что-нб. попросить у меня, он становится ласков и даже трудолюбив. Я довел его в английском языке до того, что он сам может читать легкие книжки. Но ни разу я не видел, чтобы по своей инициати- 1950
ве он взялся за английскую книжку хотя бы для того, чтобы доставить мне удовольствие. Отвратительно сидеть за столом с таким пройдохой. Мы три старика: я, М. Б. и Ева Петровна. Никогда ему не придет в голову помочь кому-нб. из нас.
12 августа. Дня три назад Андроников выступал у нас: были девочки Афиногеновы, Тата Сельвинская, ее «жених» Миша. Он показывал Пастернака, Ал. Толстого, Маршака, Качалова. (Телефонный разговор Маршака и Андроникова.) Девочки Афиногеновы не поняли ничего, смеялись только в «смешных» местах — а Женя сказал под конец: «Вот если бы он показал Пашку Катаева!»
С «Пашкой» Катаевым он поссорился и, поссорившись, разрезал ножом шину его велосипеда!! Злой крысенок.
Третьего дня я выступал в Ольгинской больнице для туберкулезных детей. Вчера водил Андроникова в туберкулезный костный санаторий. Андроников гениально исполнил свой «провал на эстраде» Соллертинского. Все стадии страха — с клинической точностью. Но как волновался Андроников перед выступлением!
Вглядываюсь в Женю — и он кажется мне безнадежным. Раньше всего — не было случая, когда бы он руководился любовью. В его поступках не видно любви ни ко мне, ни к М. Б., ни к своей родной матери. Разве что теплится где-то под спудом — нежность к М. Б.
Встретил в Мичуринске Дору Сергеевну Федину. Покупала цветы на стол Конст. Александровичу. Жалуется: он в меланхолии. Настроение у него убийственное. Ничего не может писать.
Вчера я встретил его. Он поразил меня своей худобой.
15 августа. Дождь льет безостановочно третьи сутки. Холодно. И корыто, и две бочки, в которые с крыши стекает вода, — наполняются ежечасно доверху. На вешалке у меня висит чесунчо- вый пиджак и соломенная шляпа — на них странно смотреть. Из калош не вылезаем.
Только что уехала от нас Зиночка Анненкова, которой я не видал 35—36 лет. Все еще хорошенькая, с дочкой Нади — Галкой, аспиранткой, которая работает над черепами у Герасимова. Привезла картину Репина — портрет юноши, играющего на дудке (фотоснимок), чтобы я подтвердил атрибуцию. Думают, что Репин изобразил здесь брата Васю (1872), но Грабарь почему-то считает эту картину нерепинской.
Была хорошенькая 9-летняя Зиночка, хозяйская дочка, с наивными кудряшками, и был у нее брат Юрочка*, студент, который
1950 писал стихи и между прочим рисовал, — и отец, слу
жащий в Страховом, кажется, обществе, очень скучный, с усами, которые лезли ему в рот, либеральный, говоривший ежеминутно в каждой фразе: виндите. Про него была молва, что он «знаком с Короленко». Мы снимали у них дачу. Лида играла с Зиночкой — но больше с мальчиками и научилась говорить: я пошел, я читал (по-мужски). И Зиночка дразнила ее, и она плакала. Недавно Зиночка была в Куоккале. От двух анненковских дач остались одни фундаменты, да и те заросли. Где ее брат Юрий, она не знает. Не знает даже, жив ли он. Солидная, самодовольная, загорелая, матронистая — чуть-чуть с проседью.
7 декабря. Вчера привез М. Б-ну из больницы. Едва жива. Читал ей «Холодный дом». Сегодня у меня лекция о Некрасове в Лит. институте, к которой я совсем не готовился, так как увлечен статейкой «Ленин о Некрасове». Получил от Е. В. Тарле замечательное письмо*.
Ночь на 1-ое января. Лег, заснул, через час вскочил — сел сверять свою статейку «Фольклор у Некрасова». Читал «Вечного мужа» Достоевского, который показался мне совсем размагниченным, кроме сцены «У Захлебиных».
