Я так поглощен своей книгой, работаю по 12—15 часов, а что выйдет из нее, неизвестно. Написал уже 900 страниц, боюсь, что зря. Сейчас возился с «Наблюдениями над стилем» — она то кажется мне очень интересной, то не стоящей ни гроша.
26 августа. Работаю в малиннике. Подходит Катаев. «Какая че- пухау меня с моим “Белеет парус”, то бишь — с “За власть Советов”. Книга на рассмотрении в ЦК. Приходит ко мне 3-го дня Саша Фадеев. — Где твоя книга? — Отвечаю: — в ЦК. — Почему же они так долго рассматривают? — Не знаю. — Саша поехал в ЦК, спрашивает, где книга. Отвечают: у нас нет. Стали разыскивать. Нашли у тов. Иванова. Тот говорит: книгау меня (онауже сверстана). Но я не знаю, зачем ее прислали. Ведь ее в Детгизеуже рассматривали, уже есть о ней две рецензии, зачем же вмешивать в это дело ЦК? И постановили — вернуть рукопись Константину Федотычу. И теперь милей- 1951 шему Федотычу еще нагорит. Значит, книга моя че
рез месяц может выйти. Вот здорово. Расплачусь с долгами. Я одному Литфонду должен 30 000. Попросил у Саши. Он весь побагровел. “30 000”. Сделаю ремонт в этом доме. Стены оставлю некрашеные… Но я за это время написал другую книжку — о поездке в Крым с Женей и Павликом. Павлику меня все время будет говорить “У меня есть идея!” А Женя будет на все смотреть с точки зрения учебника географии. И всем нам будет хотеться мороженого. Всю дорогу. “Вот в Туле купим”. “Вот в Харькове”. Итоль- ко в Москве на обратном пути купили, наконец, мороженое. Я думаю, что вам дадут премию за 12-томник Некрасова…» И ушел так же внезапно, как пришел.
День прелестный. Марии Борисовне лучше. Я впервые спал после трехсуточных бессонниц. Еле-еле кропаю примечания к «Не- красовудлядетей».
31 августа. Утром туманы — днем жара южная. Бабочки перестали влетать ночью, а еще неделю назад была их туча. Каждый день вожусь с малиной, срезаю старую, подвязываю новые побеги. Вчера Люша: «дай-ка мне ножницы, я тебе помогу». И срезала целый куст свежей новорожденной малины. У M. Б. настроение лучше, но сон очень плох и вдруг пропал аппетит. Был у меня вчера Пастернак — счастливый, моложавый, магнетический, очень здоровый. Рассказывал о Горьком. Как Горький печатал (кажется, в «Современнике») его перевод пьесы Клейста — и поправил ему в корректуре стихи. А он не знал, что корректура была в руках у Горького, и написал ему ругательное письмо: «Какое варварство! Какой вандал испортил мою работу?» Горький был к Пастернаку благосклонен, переписывался с ним; Пастернак написал ему восторженное письмо по поводу «Клима Самгина», но он узнал, что Пастернак одновременно с этим любит и Андрея Белого, кроме того, Горькому не понравились Собакин и Зоя Цветаева, которых он считал друзьями Пастернака, и поэтому после одного очень запутанного и непонятного письма, полученного им от Бориса Леонидовича, написал ему, что прекращает с ним переписку*.
О Гоголе — восторженно; о Лермонтове — говорить, что Лермонтов великий поэт — это все равно, что сказать о нем, что у него были руки и ноги. Не протезы же! — ха-ха-ха! О Чехове: — наравне с Пушкиным: здоровье, чувство меры, прямое отношение к действительности. Горького считает великим титаном, океаническим человеком.
Женя читает мне Либединского «Горы и люди», и ему очень нравится.
3 сентября. Сейчас Катаев уезжает с дачи. Про- 1951
щаясь, он сказал: я кончил свои путевые заметки. Называются: «Синяя тетрадь». Спасибо вам за книги. (Я давал ему материалы для «Синей тетради».) Очень благодарен, все пригодились. Особенно Чернышевский. Вот, оказывается, великолепный писатель. Я никогда не читал. (Очень простодушно!)
Был вчера Берестов. А у Андроникова был С. Бонди — с которым мне так хотелось видеться.
12 или 13 ноября. Был у Сергея Бонди вместе с Храбровиц- ким. Храбровицкий толстый, обрюзгший, с неподвижным лицом, человек самодовольный и солидный, совершенно не созданный для трагедий и ужасов, пять месяцев тому назад пережил страшную вещь: его жена в припадке сумасшествия зарезала его восьмилетнего сына. Сам он тоже не вполне нормален: около года назад прислал мне письмо: «Так как вы подлец, прекращаю всякие отношения с вами». Я никак не откликнулся на это письмо. Через месяц звонит: простите, я охотно признаю, что ошибся.
