Сегодня он пришел ко мне впервые после этой милой буффонады. Маленькие тусклые глазенки и отличные крепкие белые зубы. Кое-где седина. Я выразил ему сочувствие «по случаю случившейся» с ним катастрофы. «Да это ужасно — и все это время я хотел либо повеситься, либо жениться». — Жениться? — «Да… Или повеситься». Пешком по чудесной погоде мы пошли переулками к Чистым прудам — к Бонди. Я думал, что Храбровицкий знаком с Бонди. Позвонили. Открыл Сергей Михайлович. Оказалось, что Храбровицкий пришел незнакомый — легко и свободно — нисколько не стесняясь. Это у него неприятная черта: он бывает у всех, ходит и к Андроникову, и к Зильберштейну, и к Благому, и хочет проникнуть к Людмиле Толстой, и рвется к Тимоше Пешковой — все обо всех знает, обо всех выспрашивает — странно видеть такую юркость в жирном и тяжеловесном человеке.
Бонди был ослепителен. (Моложавый, с густыми бровями, в синей куртке.)
марта. Я в Узком. Чтобы попасть сюда, я должен был сделать возможно больше по 12-му тому. Для этого я работал всю ночь: вернее — с 1 часу ночи до 8 1/2. Семидесятилетнее сердце мое немного побаливает, но настроение чудесное — голова свежая — не то, что после мединала. В11с1/2 пришла ко мне Эстер Арк. — от Гослитиздата. Я работал с нею часа полтора. Потом суета отъезда — наиболее утомительная. Сейчас я смотрел фильм «Кавалер Золотой Звезды»* — убогая банальщина, очень неумело изложенная, но какая техника, какие краски, какие пейзажи.
марта. Мороз 7 градусов. Вышел на полчаса и назад — сдавило сердце. Корплю над 12-м томом. Вместо того, чтобы править Гина, Рейсера, Гаркави, я пишу вместо них, т. к. нужно торопиться, а их нет, они в Петрозаводске, в Ленинграде, в Калининграде. Есть комментарии, которые я пишу по 5, по 6 раз. Одно меня радует, что у М. Б. стало как будто более ровное, светлое настроение. Читаю американскую книгу о шаманах — такая посторонняя тема отвлекает немного. Газетные известия о бактериологической войне мучают меня до исступления: вот во что переродилась та культура, которая началась Шиллером и кончилась Чеховым.
29 марта. А. Н. Туполев очень игрив. Прошел мимо и кокетливо наступил мне на ногу. Когда меня укрывают на балконе: «прикройте ему нос — загорит — тряпочкой, вот так, а конец пусть держит зубами… Аничка, солнце греет мне попку?» и т. д.
Здесь Серова — жена Симонова — игриво-фамильярная, с утра пьяноватая, очень разбитная. «Чуковский, позвольте поправить вам волосы… Дайте вашу шапку… я надену — кланяйтесь вашей половинке».
Ровно 12 часов ночи на 1-ое апреля. Мне LXX лет. На душе спокойно, как в могиле. Позади каторжная, очень неумелая, неудачливая жизнь, 50-летняя лямка, тысячи прова- 1952
лов, ошибок и промахов. Очень мало стяжал я любви: ни одного друга, ни одного близкого. Лида старается любить меня и даже думает, что любит, но не любит. Коля, поэтичная натура, думает обо мне со щемящею жалостью, но ему со мною скучно на третью же минуту разговора — и он, пожалуй, прав. Люша… но когда же 20-летние девушки особенно любили своих дедов? Только у Диккенса, только в мелодрамах. Дед — это что-то такое непонимающее, подлежащее исчезновению, что-то такое, что бывает лишь в начале твоей жизни, с чем и не для чего заводить отношения надолго. Были у меня друзья? Были. Т. А. Богданович, Ю. Н. Тынянов, еще двое-трое. Но сейчас нет ни одного человека, чье приветствие было бы мне нужно и дорого. Я как на другой планете — и мне даже странно, что я еще живу. Мария Борисовна — единственное близкое мне существо — я рад, что провожу этот день с нею; эти дни она больна, завтра выздоровеет, надеюсь. Сегодня я читал «Пунина и Бабурина», «Село Степанчиково», стихи Твардовского — что попадало под руку.
Днем все повернулось иначе — и опровергло всю мою предыдущую запись. Явились Люша и Гуля и привезли мне в подарок целый сундук папетри — и огромный ларец сластей — и чудесную картину
Семейный смотр сил Чуковских.
Приехал Викт. Вл. Виноградов и привез мне письмо от Ираклия — и пришла кипа телеграмм — от Шкловского, от саратовских некрасоведов, от Ивича, от Алферовой, от Таточки. Я был рад и спокоен. Глущенко подарил мне бюстик Мичурина, свою брошюру и бутылку вина, Ерусалимский — книгу, второе издание, — и я думал, что все кончено, вдруг приезжает Кассиль с письмами от Собиновых, с адресом от Союза Писателей, с огромной коробкой конфет — а потом позвонил Симонов и поздравил меня сердечнейшим образом. Хотя я и понимаю, что это похороны по третьему разряду, но лучших я по совести не заслужил. Перечитываю свои переводы Уолта Уитмена — и многое снова волнует, как в юности, когда я мальчишкой впервые читал Leaves of Grass29. Пришли телеграммы от Федина, от Симонова и т. д.
И вот с тех пор прошел год — дурацкой работы над XII томом, работы с Ереминым над «Мастерством Некрасова».
4-ое декабря. 1952. Работаю снова над XII томом. Почти все комментарии написаны моей рукой (мною), но приходится ста- 1952 вить фамилии разных халтурщиков — Гина, Беседи-
