— Да! В общем… — Он обратно к столу двигается и берет вилку. — Ты очень смешно спишь.
— Ладно, ваша взяла.
Остаток ужина с таким же вайбом проходит. Все веселятся, рассказывают истории, а я больше слушаю, чем говорю. В какой-то момент понимаю, что все эти приятные и забавные флешбэки из прошлого больше для меня. Мол, зацени, какими мы идиотами были в молодости. Только потом кто-то припоминает, что это было не в молодости, а за год до того, как первый из них откинулся. И это смешит их еще сильнее.
Вроде взрослые люди, но совсем как дети.
Когда мне было шестнадцать, свои собственные двадцать пять я представлял как глубокую старость. Был уверен, что к тому времени меня уже нечем будет удивить. Да и те, кто старше, показывали не самый радужный пример приближающегося будущего.
И вот он я. Да, с работой, но без семьи, детей, собственного жилья и кредитов.
Жизнь все же удалась.
Женя из-за стола вскакивает первая. Указательным пальцем носа касается и с криком: «Чур не я мою посуду» убегает в гостиную, на диван, к телику. Я встаю вторым. Третьим оказывается Дэн. Проигрывает Лева, который хлебом доедает юшку из салата.
— Да е-мое… — Он грустно ставит миску обратно на стол.
— Ты справишься, брат.
Лева показывает Рыжему средний палец и дожевывает свой кусок хлеба уже всухомятку.
Он в моменте выглядит таким обреченным и несчастным, что мне становится его жалко, но помогать я точно не хочу.
Не люблю мыть посуду. Уборка — только по настроению.
Чтобы жалости не поддаваться, ухожу в гостиную. Там на диване куча-мала. Если не присматриваться, где чья рука начинается и кончается, то не понять с первого взгляда, сколько их там. Делаю фото на память. Даже если для других на нем будет пустой диван, для меня это чуть больше.
— А если я сегодня мыться не хочу? — обращаюсь к Жене, но вопрос звучит будто для всех.
— Нога твоя, но ампутация или смерть от заражения крови будет мучительной.
— Нечего тут вонять. Иди в ванную и не капризничай. — Рыжий указывает в сторону лестницы, и я обиженно ухожу.
Вот вам и хороший полицейский.
Но лень и отрицание длятся ровно до того момента, пока теплая вода не касается кожи. Дальше я сам с себя все дерьмо смываю вместе с усталостью. Да, пена белая, но, по сути, в ней столько грязи, что даже представить страшно. Единственное, что отмыть не получается, — это место укуса, к которому нитки бинта в несколько слоев приклеились.
Сижу в ванне, подставив под напор воды только ногу, и надеюсь, что рано или поздно она раскиснет. Получается поздно, и если честно, немного через боль. Ошметки мокрого бинта кидаю в раковину и промываю ничем не закрытый укус проточной водой.
Ощущение не из самых приятных. Каждый раз думаю, что будет легче, но нет. Хоть порезанный ножом палец, хоть заусенец, хоть сорванный ноготь или разбитая коленка — больно всегда одинаково.
Одежда липнет к влажной коже, полотенце остается на голове, чтобы вода с волос не капала. У меня только одна мысль: как я на кровать сейчас лягу и с каким кайфом растянусь на ней. Но выхожу из ванной, и первое, что в глаза бросается, — это прежняя обстановка и отсутствие моих вещей. Солнце за окном, слой пыли на тумбочке.
Только потом замечаю в дверях женщину и смутно узнаю в ней нынешнюю хозяйку дома. Римма Николаевна со слезами на глазах комнату осматривает, но войти не решается.
— Да, но почему я? — устало спрашиваю у Дачи — та не отвечает. Римма Николаевна разворачивается, и, все намеки понимая прекрасно, я топаю следом. — Клянусь, если ты меня испугать попробуешь, натравить собак…
Дача договорить не дает. Она меня перенаправляет вниз топотом невидимых ног. Я тихо злюсь про себя. Возвращаюсь в ванную, чтобы очки забрать, но в этом временном отрезке моих вещей нет.
Супер. Это было логично.
Мне ничего не остается, кроме как вниз хромать. Медленно и уверенно каждую ступеньку преодолевая, добираюсь до гостиной. На пыльном ковре маленькая рыжая девочка играет с плюшевым медведем. Сажусь рядом с этим милым созданием, совершенно не представляя, каким образом она вырастет в злобную стерву, которая от себя людей отталкивает одним лишь взглядом. Никто не обязан быть дружелюбным с незнакомцами, но Валя, глядящая на меня сверху вниз, — последний человек на планете, с которым бы я заговорил.
Сейчас же она больше напоминает несмышленого котенка. Это трогательно.
Когда она мне свою игрушку протягивает, я теряюсь. Я был уверен, что она меня не увидит и никак не будет со мной взаимодействовать. Медведь довольно потертый и для ее крохотных ладошек несуразно большой. По нему видно, что он повидал немало песочниц, луж, канав и стирок. При этом глаза и нос на месте, и даже бантик из атласной ленты на шее выглядит идеально.
От медведя меня отвлекает звук отъезжающего в сторону стула. Резкий, но характерный для деревянного паркета. Когда я поднимаю голову, Валя уже бежит к нему. Ее из стороны в сторону пошатывает, так же, как и меня, когда я пытаюсь подняться на ноги.
