— Люди всегда что-то чувствуют, — так же шепотом продолжает Кир. — Никто из нас не исключение.
— А Дача?
Мой вопрос ставит Кира в тупик. Он смотрит на меня непонимающе.
— Ее я не чувствую.
Вместо того чтобы гадать, я стучу в закрытую дверь. Не открывают.
— Лева, зайти можно? — В ответ тишина. — Проведем тогда эксперимент. Я зайду, а ты проверишь, поменяются ли наши эмоции.
Ответа Кирилла я не дожидаюсь. Ручку прокручиваю и, попав в комнату, тут же дверь за собой закрываю. Первое, что за собой замечаю, — странное ощущение оторванности от мира. Как это объяснить, не знаю. Я будто оказался в самой глухой, но при этом безопасной части дома, где нет ни лишнего звука, ни взглядов с потолка. Даже собственное тело воспринимается по-другому.
Второе, самое характерное, — запах. Флешбэки бьют по носу крепко сжатым кулаком.
Сам Лева сидит на небольшом балкончике. Здесь только он. Признаюсь, я эту комнату хотел себе выбрать, но в ней жутковато было находиться и невозможно спать. Что-то вытравило меня отсюда, как таракана из пятиэтажки.
Когда я подхожу к балконной двери, Лева молча протягивает мне самокрутку.
— Спасибо, я бросил.
Мой отказ он принимает молча, продолжая то, что многие наизусть быстро запоминают. Поджег — сгорело — доставило. Проще, чем любая формула в физике или математике, а самозабвения на чужой морде хоть отбавляй.
— Ты стук слышал?
— Какой?
— Я в дверь стучал.
— А-а… Бесполезно это. Тут ничего не слышно.
Плюхаюсь рядом, погрызенную ногу вытягиваю, отодвигаю от себя одинокую пыльную занавеску. Возможно, происходящего в доме здесь и не слышно, но на улице приятно щебечут птицы. Создается ложное впечатление, будто я подобных звуков природы пару лет не слышал, настолько они завораживают в моменте.
Лева ко мне поворачивается, хмурится, а потом очки с меня стягивает и надевает на себя.
— Ого. — Его громкий смешок как раскат грома в этой умиротворяющей тишине. — Каждый листик на дереве вижу.
— Это первый? — Мой вопрос отвлекает его от созерцания. Лева наводит фокус на меня.
— Второй. Где-то третий был.
— Решил убиться?
— Волнуешься? — Он отдает мне очки. — Забирай, морда у тебя больно измученная. В расфокусе лучше выглядишь.
— Спасибо. — Я благодарно принимаю очки и вновь надеваю себе на нос. — Это Кирилл под дверью волнуется.
Лева лишь кивает, будто Кирилл — единственный, кто за него переживать может, и это было очевидно.
— Ты про Валю спрашивал… Зачем? — Он на меня смотрит долго, потом за пачкой тянется. Ошметок прошлого фильтра сбрасывает в импровизированную пепельницу — банку из-под горошка. Предчувствую неприлично долгую и не самую приятную беседу.
— Кто-то должен был эту дрянь раскочегарить… Возможно, это сделала она.
— Хочешь сказать, Валя — новая хозяйка? — В ответ на мое предположение Лева лишь плечами пожимает. — А это не могут быть ваши родители?
Тяжело вздохнув, Лева ноги к себе подтягивает и меняет позу. Даже в лице преображается, будто предположение настолько абсурдное, что могло прийти в голову только полному болвану. Для меня же версия вполне рабочая, как и вариант с Валей. Родители хотят вернуть своих детей, а брошенный ребенок хочет вернуть родителей. В первом случае Дача возвращает только Мишу и Леву, во втором — Женю и Мишу. Зачем вытаскивать с того света всех?
— Я думал об этом. — Левины слова звучат как чистосердечное признание. — И каждый раз не сходится. Самый очевидный ответ — Миша. То дерьмо, в котором ты оказался, вполне мог бы подложить этот идиот, но мертвым с Дачей не договориться. Теперь я это понял…
— Остаются только живые?
— Да. Если бы это была мама или отец, они бы сами тут поселились, а не сдавали дом. Если это Валя — я не понимаю, как она ушла. Почему не живет здесь, почему ее сюда не тянет? Из этого дома нельзя сбежать, понимаешь? Просто выйти и начать жить свою лучшую жизнь… Нет. Она этого не позволит.
Какой-то замкнутый круг.
А может, и не круг вовсе. Скорее абстрактная невнятная фигура с непроизносимым названием. И все мы в нее вписаны — так же абстрактно и невнятно.
Дача долго стояла пустой. Брошенная, ненужная, доживающая последние дни. Не дом в целом, а то, что внутри него сидит. Хватило бы у Дачи сил на те фокусы, что она вытворяет, в одиночестве и голоде? Это сейчас она людей пожирает заживо, и в ней постоянно живая душа обитает. Если ей негативные эмоции нравятся, если ей это кайф доставляет, тогда я ее обеспечил с запасом, как самый заботливый и дотошный поставщик. От меня негатива столько, что жрать и жрать. Неограниченный запас в лице молодого представителя очередного потерянного поколения.
Вкуснятина.
— О чем задумался?
Вопрос Левы ставит меня в тупик. Я привык, что с Рыжим и говорить не надо — просто думаешь, а тебе отвечают. Сначала я сопротивлялся, гнал его от себя с этой бесячей до одури способностью, а теперь привык к тому, как легко строятся диалоги, когда слова не нужно произносить вслух.
