Я в прошлом ни на что не влияю, но позволить ребенку принять приглашение Дачи я не могу. Даже в этом крохотном временном отрезке… Мне потом еще ее отцу в глаза смотреть.
На руки ее подхватываю — она оказывается легче, чем я думал. Ее это не пугает совершенно, а вот меня — до усрачки. Если бы сейчас Лева спросил меня, чего я боюсь, то я железобетонно ответил бы: детей. Они хрупкие, и я не понимаю, что с ними делать. Как взаимодействовать с этим крохотным существом, которое и говорить толком не умеет? Как ее держать правильно?
Держу как получается. Она смеется почему-то — возможно, ее смешит моя испуганная рожа. И только я думаю, что все хорошо, как Валя у меня из рук падает. Не потому, что я неуклюжий, а потому что физически в этом отрезке времени существовать не могу. Последнее, что я слышу, это крик Риммы Николаевны, ее плач. А потом чувствую, как меня в стену между гостиной и кухней вжимают.
Взглядом упираюсь в Дэна.
— Все-все, отпускай его, — спокойно говорит Лева, хлопая его по плечу. Дэн тут же слушается, и дышать становится легче.
— Что это было? — спрашивает Женя.
У меня сил ответить нет. Я только воздух ртом хватаю, готовясь не то к панической атаке, не то к очередному нервному срыву.
Их спор становится громким, но я ни слова уловить не могу. Все сказанное проносится мимо на огромной скорости с оглушающим шумом, будто самолет переходит на сверхзвук. Должны дрожать стены, звенеть окна, но никого, кроме меня, это больше не беспокоит.
Значит, это не так громко.
Значит, это лишь в моей голове.
Поверх моих ладоней, которыми я уши закрываю, ложатся чужие. Только тогда все постепенно успокаивается, и вскоре становится совсем тихо.
Я устал.
Снова. Все там же, все тем же составом. Я и четыре стены.
Поспать не вышло. Очень хотелось, но получилось лишь на сорок минут. Усталость песка насыпала под веки. Больно моргать, неудобно лежать, и душит так, будто на улице аномальная жара.
Всей своей потной тушей к простыням липну и понять не могу, как опять до такого докатился. Ответы ищу до рассвета, а когда освещение в комнате меняться перестает, то и я перестаю следить за временем.
Мне кажется, что я так весь день провожу, только перекатываюсь изредка с одного бока на другой, но время в этом доме — понятие эфемерное. Да и когда кажется — креститься надо. Вряд ли это отпугнет всю бесятину, проживающую в этих деревянных стенах, но вера — штука мощная и опасная.
Оставлю как козырь в рукаве.
За все утро не смог вспомнить, как в комнате оказался и чем вечер закончился. Последнее, что было, — громко. Дальше только усталость, от которой ломит тело, и въедливое чувство фатальной ошибки. Будто подвел всех. Но как?
Это лишь воспоминание. Просто обрывок прошлого.
— Не спишь? — Лева заходит без стука, поэтому я замечаю его, только когда он голос подает. Он бы хоть тапочки носил, чтобы шаркать ими. Так ведь реально как привидение ходит, и не слышно его.
На кровати приподнимаюсь со скрипом — то ли своих суставов, то ли старого каркаса. Машу рукой, здороваясь.
— Ты как?
— Устал.
Больше мне сказать нечего.
Из этой усталости я связан спицами самой дотошной бабушкой с болезнью Паркинсона. Столько времени, сил — и все впустую. Ни один ребенок эту вязаную куклу в руки не возьмет. И зачем она так старалась?
— Чего тебя так размазало?
— Хотелось бы мне описать в красках… но я не знаю.
Обратно на кровать ложусь: сидеть сил нет. Слышу, как Лева стул перекатывает от стола поближе к кровати и как тот под ним скрипит тихо.
Вдох делаю, чтобы легче стало, но не помогает.
Мы как два идиота — молчим, только это не напрягает.
— Там все переживают немного, так что мне нужно вернуться с какими-то новостями. — И эти его слова такое гадкое чувство вызывают… Близко к тому, когда тебе в лицо врут, хотя ты правду знаешь.
Оно закрепляется прочно, потому что, если бы волновались, Лева последним бы в эту дверь зашел. Если бы вообще зашел.
— Что вы видели? Как это со стороны выглядело?
— Как театральное представление. Мы просто смотрели, а Миша единственный понимал, что происходит, потому что…
— Потому что был в моей голове. — Я ухмыляюсь. — Значит, меня хотят о Вале расспросить?
Взгляд перевожу с потолка на Леву. Отвечать ему не надо. На лбу написано черным перманентным маркером и несколько раз жирно обведено.
— Ну, не знаю. Пусть письмо ей напишут, позвонят, эсэмэску кинут. — Его мой ответ смешит, но чувств я не разделяю. — Можешь передать, что сообщить мне нечего. Он и так все знает.
Лева не уходит, потому что, по его мнению, разговор еще не окончен.
— Какая у Жени фамилия? — Вопрос вроде простой для того, кто больше десяти лет человека знает, но напротив меня происходит мучительный мыслительный процесс. — Вариантов, что ли, много?
— Два.
— Ну?
— Глоба или Суховеева.
Хорошо, что Валя рыжая и я видел ее вживую. Пара минут уходит, чтобы долистать до нужной странички контактов.
Мне подняться приходится. Я подхожу к Леве, даю свой телефон и объясняю, как фотки листать, если им захочется на дочку с разных ракурсов посмотреть.
