Тогда по морде огребли оба. Разговорились, съели по мороженому, да так и пошло-поехало. Школу Дэн окончил без особых успехов — лишь бы отделаться. В институт пошел по тому же принципу, да так же и работал. Основной заработок у них с Мишей был общим, и чем они только не занимались. Ларек крышевали, меховой магазин сторожили, металл таскали, долги выбивали, кукурузу воровали в полях, да и не только ее…
Если ловили, а собственные ноги их унести не могли, родители Дениса заботливо приходили вытаскивать. Дэн тогда упирался рогом, говорил, что лучше срок получит, чем Рыжего бросит, поэтому вытаскивали обоих. Можно предположить, что за него волновались, но по факту единственное, из-за чего его родители переживали, — их собственная репутация.
— Так что вот моя настоящая семья. Следующий? — Денис даже не дает возможности обсудить его историю или задать вопросы.
— Меня зовут Кирилл. Мне тридцать. Всем привет…
История Кира тоже не самая веселая. Он из села. В многодетной семье, в которой он родился, ему пришлось не расти, а выживать. Дело не в бедности, а в том, какие внутри семьи отношения были и какие воспитательные методы предпринимались. В детский сад он не ходил, с ним старшие сидели, и они же его учили. В основном все свободное время он проводил, помогая по хозяйству, потому что оно было огромным.
В школе учился хорошо. За оценки ниже четверки его наказывали. Тройка — в угол на гречку, пока все ужинают. Двойка — порка ремнем, розгами, веником и всем, что под руку попадет. Вытворить что-то безнаказанно было почти невозможно. Слухи разлетались быстрее, чем он до дома дойти успевал. За это он тоже получал, и получал так, что все село слышало.
Жалости между братьями и сестрами не было: священник и матушка состраданию к ближнему не научили. Размножались как тараканы, только разбегаться не давали. Старшие со своими семьями под одной крышей с остальными жили. Поэтому Кирилл всегда в большой город хотел, и желательно как можно дальше, но поступать куда-то ему запретили, тем более выбрать творческую профессию. Он все равно по-своему сделал и, получив напоследок, из дома сбежал.
Жил в общаге, учился, работал, а когда с Мишей познакомился, мир его перевернулся.
— Чего это? — влезает в рассказ Рыжий.
— Потому что тогда на вашем с Левой примере я увидел, что семья может быть нормальной.
— То-то ты ревел полночи, когда у нас на даче остался?
— Ты только сейчас это понял?
Познакомились они через общих приятелей. Так вышло, что те отвалились от компании быстро, а Кирилл остался. Так они стали мушкетерами в полном составе. Кир таскался с ними везде по возможности, а когда не мог, Рыжей своей харизмой окучивал комендантшу, и хотя запрещено было строго, но их пропускали. В основном парни только мешали, но иногда передавали от Риммы Николаевны еду для Кира, единственного в их компании, чья семья была далеко.
Кир часто конфликты сглаживал, с ним процент мордобоев снизился вдвое. Но это когда он был трезвым, а если выпивал, то сам портил им всю статистику. А выпивал он часто: алкоголизм во всей красе расцвел уже во время работы, в его двадцать шесть. За почти четыре года он успел наломать приличную кучу дров, и вывести из запоев его мог только Лева. Полностью завязать Кир так и не сумел.
— Вот… — Кирилл заканчивает, но Мише этого мало.
— И все? У нас история такая богатая, а это все, что ты рассказал?
— Сам потом добавишь.
— Лева, давай ты, — говорю я. — Рыжий последним будет.
— Ну, раз пошла такая пьянка, то меня зовут Леви. Имя еврейское, но для семьи я Лева. Мне тридцать семь.
Лева безотцовщина. Только если мой помер, когда я мелким был, то папаша Левы участвовал лишь в процессе зачатия. Мать у него пропащая. Он рос как сорняк. Ходил по соседским рукам, пока был маленьким и милым. И сколько в их квартиру милиция ни наведывалась, его никогда не забирали. Леву пожилой соседке передавали, а та говорила всегда: «Что ж с тобой-то делать?» Лева ответа на этот вопрос не знал.
Во дворе его не любили, дразнили из-за матери и того, что дверь в их квартиру не закрывалась из-за постоянно сменяющихся собутыльников. Никому из потенциальных отчимов он не был нужен, но каждый пытался воспитать в нем мужика. По лицу получать можно, а ныть нельзя.
Огрызаться он научился годам к десяти, к четырнадцати мать проклинала его и выгоняла из квартиры «погулять», чтобы не мешал. Пока на улице тепло было, Лева не сопротивлялся особо, а вот с наступлением холодов становилось уже не по кайфу. Он болел часто, но ходил в школу: там всяко лучше, чем дома. Учился нормально, поскольку заниматься особо было нечем.
