Я заставляю себя заткнуться на время. Оставить его в покое, чтобы остались силы рассказать остальным. До конца дня становлюсь его руками и ногами. Так он хоть как-то сэкономит силы, а я хоть в чем-то почувствую себя полезным. Стоит признать, что, родись я на пару десятилетий раньше, не выжил бы. Пусть эпоха оставила отпечаток лишь в стенах одного дома, но какая же она давящая. Может, я себя и обманываю, но того факта, что для лечения рака уже есть целые готовые методики, а диагностика не составляет огромного труда с затягиванием процесса, заставляет меня верить в хоть сколь-нибудь радужное будущее. Как минимум без различного рода опухолей. Да и с интернетом под рукой спокойнее. Всегда можно узнать, сколько времени кашу варить и почему задница болит…
Сейчас же у меня, как в детстве, всего один справочник для ответов на все глупые вопросы, поэтому я иду к Леве. Он как на кровати сидел, так и прилег, просто откинувшись назад.
— Сколько перловку варить надо? — Он молчит, не двигаясь, и за эти секунд тридцать я успеваю знатно наложить в штаны. Даже ближе подхожу, чтобы проверить, дышит он или нет. Лева на локтях приподнимается и устало смотрит на меня, глаза трет. Пока я на кухне возился, он просто задремал.
— Минут тридцать. Ты готовить уже начал, что ли?
— Ты заснул, а я думал, что ты уже умер. Не пугай так.
— Рано ты меня в покойники записал…
— Да кто вас знает? Все мужики вашего поколения странные. После тоже не лучше. Все поголовно здоровые, счастливые, а потом кого-то в лесополосе с дерева снимают, кого-то от бутылки оторвать не могут.
Мы смотрим друг на друга долго и молча.
— Тридцать минут. Я сейчас приду.
Время я засекаю на часах в гостиной, потому что в Левино обещание прийти верю слабо. Когда меня, словно масло, по кровати размазывает, я обычно вру и продолжаю лежать до талого. Лева же слово держит, но на то, чтобы собрать себя в кучу, у него уходит дополнительных десять минут.
В итоге перловка варится почти час, и к моменту ее готовности моя смена на кухне заканчивается. Лева берется за нож и половник, а я сижу за столом и плачу над луком.
— Да не реви ты. Хорошо все будет, — с улыбкой говорит Лева, наблюдая за моими страданиями.
— Не лук, а тварь какая-то. На, понюхай. — Я ему под нос тарелку сую, и Лева тут же отворачивается, будто это не лук, а чеснок, а он — вампир.
Продолжая обливаться слезами, молча думаю о том, к какому клану причислил бы обитателей Дачи. Каллены или Квилеты? Была бы у них кожа убийцы или они предпочли бы выть на луну?.. Это отвлекает меня от происходящего. Так проще дожить до решающего момента, когда меня признают поехавшим, а Леву — внушаемым. Либо мы все дружно возьмемся за руки и, напевая «Гори-гори ясно», начнем водить хороводы вокруг горящей Дачи. В глубине души я надеюсь на третий вариант развития событий. Желательно со счастливым концом, где никто не умрет. Такое ведь тоже иногда бывает…
Ужин начинается легко и непринужденно. В какой-то момент ловлю дереализацию. На меня не обращают внимания, как на постороннего, и даже вид делают, что меня вовсе в комнате с ними нет. Вопрос «а существую ли я?» встает сам собой. Ответ получаю не сразу, потому что вслух его не задаю. Саша без вопросов подкладывает мне в тарелку еще салата, и так я понимаю, что все еще заметен.
— Все отлично, конечно, но мы к сути перейдем? — не выдерживает Денис. — Я больше не могу притворяться, будто его тут нет.
На меня все смотрят, а я лишь отмахиваюсь — мол, обращайтесь к Леве.
— Да. О нем тоже поговорим. — Лева тарелку свою отодвигает и упирается в стол локтями. — В общем… ни на какую работу я не езжу. Катаюсь по больницам, потому что, как Женя в последний раз заметила, слишком часто болеть стал.
— И что врачи говорят? — Женя нетерпеливо подается вперед, а Лева не может выдавить из себя правду, которую считает слишком грустной. Очень хочет, рот открывает, но не произносит ни слова, уходит в себя.
— У него рак легких, — говорю я, и Лева белеет, как больничная стена. — Прости…
Повисает молчание.
В этот момент я отчетливо слышу, как мотылек бьется о лампочку и как стучит о тарелку вилка в моей дрожащей руке.
Я бы хотел относиться к ним по-другому. Мне не хватает легкости и уверенности в голосе, которая была у Дениса, обвиняющего меня в игре на другой стороне. Да, я умею и могу на них злиться, но никогда не смог бы закрыть перед ними дверь, даже если это гарантировало бы мне спасение. Тяжело осознавать, что я легко привязываюсь к людям и начинаю переживать за них больше, чем за себя. Это мог бы быть синдром спасателя, вытащи из воды я хоть кого-то. Так, пытаясь спасти одну маленькую девочку, я породил еще большее зло, самого страшного монстра в человеческой шкуре. Даже в мертвых было больше любви и сострадания, чем в ней. Страшно представить, что она сделала с остальными…
А возможно, все дело в них, и это они, притягиваясь друг к другу, тянут к себе хоть чем-то похожих. Не идеальные, но даже после смерти — живее многих.
