Дэн матерится. Сначала лаконично, а потом многословно и красочно. Это не то чтобы разряжает обстановку, но как минимум выводит всех из ступора. Рыжий заявляет, что для дальнейшего разговора ему нужно выпить, и все без исключения просят рюмки.
— Я пиво хотел, но если вы настаиваете…
Мне наливают не спрашивая. Уточняют лишь у Левы, но тот вместо ответа ставит початую бутылку рядом с собой.
— Так что, получается, за здоровье пьем? — говорит Саня, пока Дэн молча опрокидывает в себя рюмку.
Он едва заметно морщится и тут же Леве пустую рюмку протягивает, которую незамедлительно обновляют. Выглядит это как попытка залить горе, но сейчас не кажется такой уж хреновой идеей.
— Извините. Давай, Саня. Тост.
Саня охотно Дэну подыгрывает и с места встает. Кирилл не дает упасть его стулу, который резко кренится назад.
— В этот прекрасный вечер хочу пожелать юбиляру крепкого здоровья в его уже немолодые годы. — Лева улыбается первым, дальше сыпется Женя, из последних сил стараясь сохранить серьезное выражение лица. — Счастья, радости, веселья. Крепкой семьи и надежных друзей.
— С Новым годом! — выкрикивает Рыжий, и все тянутся друг к другу рюмками, чтобы чокнуться. Во всех смыслах. Я включаюсь последним и получаю звание главного тормоза вечера. В конце концов, нельзя же столько рюмку в руках греть.
Мне сразу идет не в то горло. Я отвык пить и напрочь забыл, какая же это гадость. Мой кашель вызывает у всех жалость, а Кирилл похлопывает меня по спине, оказывая моральную поддержку.
Мне приходится заявить, что пить я не умею, не люблю и вообще алкоголь — фу.
— Погодите, — говорит Лева, когда Дэн с Мишей подставляют ему пустые рюмки. — Есть еще кое-что. Это касается уже всех нас.
По лицам видно, что никто подобному настроению вечера не рад, да и вообще, планы у людей другие были, а тут мы вдвоем… Ладно, в основном я, которому каким-то образом нужно свое будущее спасать. Так что сиди теперь, думай, напрягай лишний раз извилины.
— Это насчет Дачи и того, что рано или поздно она начнет нас кошмарить, а через какое-то время мы все умрем. — Лева вещает совершенно спокойно. В основном по той причине, что готов свой дом поджечь и пойти умирать в другое место, но уже естественным путем. Без всяких мистических последствий и тягостного чувства вины, которое будет давить на него после смерти.
Кирилл, сидящий по левую руку от него, вздрагивает.
— Ты в порядке? — спрашивает Лева.
— Просто не думал, что разговор об этом зайдет. — Кир тоже от себя тарелку отодвигает. Единственный, у кого не пропал аппетит, — это Саня. У него вместо желудка черная дыра.
— Может, это домовой? — предполагает Миша.
— Еще скажи молока в блюдце налить и рядом печенье оставить, — парирует Женя. — Я много о домовых слышала от бабушки. Тут вообще другая история.
— Я не знаю, откуда она и кто. Знаю, что живет с нами. Является частью дома и его истории, только этой истории мне никто не рассказывал. Бабку мою мы с того света не вытащим, чтобы допросить, так что… я предлагаю Дачу сжечь.
Лева по-прежнему невозмутим, а вот остальные в шоке.
— Давайте ее позовем. — Посреди громкого спора, в котором каждый, кроме меня и Левы, доказывал, что дом нужно оставить, предложение Саши звучит безумно, но оно заставляет всех замолчать. — Узнаем, что ей надо. Может, она хорошая, просто… ну, ей скучно?
— Или дом освятим, — подкидывает Кирилл.
— Да, тут только иконки не хватает. — Рыжий улыбается, но радости на его лице, как и злорадства, не наблюдается.
— Нам в любом случае нужно сделать хоть что-то. Дальше будет только хуже, и от этой грязи мы с вами даже после смерти не отмоемся.
— Лев, мы и так тут не святые. Кроме Кира, — Дэн на него указывает. — Он в церковь ходит.
— Марк, как она на контакт идет?
— По-разному. Иногда пытается кого-то убить, призывая людей и меняя до неузнаваемости. Иногда я слышу ее голос между стен и постоянно ощущаю, как она в затылок смотрит. — Пальцем тычу в ближайший угол. — Ее любимое место здесь. И мне кажется, я наконец понял почему.
Все это время ответ был под носом, но я в упор его не замечал. Каждый раз, желая кому-то открыться, Дача вела на кухню и приглашала сесть с ней за стол, как это делали те, с кем она жила бок о бок. Для них сердце дома — это не гостиная и тем более не чердак, а кухня. Тут всегда собираются вместе, и не только по праздникам. Здесь каждому найдется место.
Каждому, но не ей.
Я поднимаюсь и тащу еще один стул со второго этажа. Ставлю его между собой и Саней, который пододвигается к Кириллу, и сажусь обратно.
— Думаешь, это сработает? — сомневается Лева.
— Надо же с чего-то начинать.
Мне самому слабо верится в эту затею, но я помню, что она была готова отдать свое сердце, и думаю, что ничтожно маленький шанс есть…
Свет в кухне моргает; мотылек продолжает биться о лампочку. Дом начинает тяжело скрипеть, будто на него давит что-то извне. Становится трудно дышать, и по Леве это заметнее всего.
