Огромные размеры этого дома буквально устрашают – нахождение здесь наедине с одними лишь отголосками моей семьи ломает меня. Лежу на кровати Эллы, обдумывая свой следующий шаг. Очень хочется думать, что Марк настолько же ни в чем не повинен, как кажется на первый взгляд. В глубине души я не верю, что он способен более серьезно навредить Оливии, чем, как я считаю, могла бы я сама. Но когда вы доведены до предела, когда те вещи, которые вам дороги, которые вы любите больше всего, так или иначе оказываются под угрозой – тут уже любые прогнозы бессмысленны. Абсолютно любой способен причинить боль другому человеческому существу, если складывается воедино определенный набор факторов. Даже добрый, дружелюбный, мягкосердечный Марк. Например, если б вдруг что-то угрожало детям, он стал бы действовать. Сражаться. Он убил бы за них. У меня нет в этом никаких сомнений. Тот факт, что он забрал детей у меня, из нашего семейного дома, потому что не доверил их мне, – это очень плохо, но при этом и очень хорошо.
Отец, который готов убить за своего ребенка, – это хороший отец, верно?
Только вот я знаю, что это не совсем так. Мой отец мог и не пойти на убийство только ради того, чтобы защитить меня, спасти меня и так далее – его резоны были чисто эгоистичными. Он делал то, что делал, чтобы удовлетворить свои собственные порывы – чтобы самому чувствовать себя хорошо. В его действиях не было ничего альтруистического. Хотя, по своему собственному разумению, убивал он лишь ради уверенности в том, что в случае чего сумеет контролировать себя – тем самым защищая мою мать и меня от собственной злой стороны. И наверняка считал себя хорошим отцом.
В детстве я тоже так думала. Об этом говорилось в его письмах. Поначалу я их даже не читала. Первые из них, скорее всего, сразу же уничтожались Клэр еще до того, как могли попасться мне на глаза, но потом он начал отправлять их непосредственно мне. Они годами оставались нераспечатанными, перевязанные розовой ленточкой. Пока любопытство не взяло надо мной верх. Как только я начала их читать, то уже не могла остановиться – перечитывала их снова и снова. Я делала вид, будто лично разговариваю с ним, отвечая на его слова вслух. Я и до сих пор так делаю. Это для меня способ воссоединиться с отцом, которого я когда-то любила. Я проводила с ним так много времени в детстве, приходя в полный восторг всякий раз, когда он являлся домой и говорил мне: «Как посмотришь на то, если мы с тобой опять устроим себе небольшое приключение?» Лишь много позже я вспомнила, какой страх могли вызвать эти слова. Лишь позже, в своих снах, я стала вновь посещать те темные закоулки его души и заново переживать ужасы, которые мой отец называл приключениями.
Он держит Джейн за руку, когда они идут по полю, – она проводит другой рукой по колючему стеблю пырея и позволяет ему пощекотать свою ладонь. Останавливаются, как только оказываются «на месте», по папиным словам, – там темно, как ночью. Джейн смотрит в небо и не видит ничего, кроме темных силуэтов деревьев. Они находятся под огромным одеялом из них, надежно укрытые им и невидимые. Сердце у нее учащенно бьется – она знает, что папа собирается открыть ей один из своих секретов.
Впереди виднеется какая-то лачуга, которая выглядит так, будто вот-вот рухнет. Он объясняет, почему выбрал именно это место – здесь тихо и спокойно, и никто его тут не потревожит. Это совсем рядом с карьером, но луг прекрасен, и здесь полно бабочек-репейниц, говорит он. Это особенное место. Но больше того: он говорит, что чувствует себя здесь удобно в своей собственной шкуре. Джейн спрашивает его, что это значит – ведь это единственная шкура, которая у него есть, так как же он может чувствовать себя в ней неудобно? Он лишь отмахивается от этого вопроса, после чего берет ее на руки и велит закрыть глаза. Джейн чувствует движение, слышит хруст листьев у него под ногами, когда он идет дальше. И тут она вдруг куда-то проваливается, падает.
А когда просыпается, она уже не в темном лесу. Внутри лачуги есть всякие штуки – Джейн видела их раньше, они ей уже знакомы.
А еще есть она.
Новая.
Мелодичный перезвон колоколов дверного звонка вырывает меня из сна. Резко выпрямившись на кровати, роюсь в своем сознании в поисках чего-нибудь незыблемого, за что можно было бы ухватиться. Я на постели Эллы. Похоже, меня сморило. Просто не могу поверить, что заснула в такое время. Я всякий раз чуть ли не полночи отчаянно пытаюсь довести себя до некоего подобия бессознательного состояния, и ничего у меня не выходит – а вот теперь, когда вся моя жизнь перевернулась с ног на голову, вдруг без всяких усилий проваливаюсь в сон. Вновь слышу все тот же переливчатый звон, сопровождаемый ударами кулака в деревянную дверь. Быстро приглаживаю руками волосы и бросаюсь вниз по лестнице, чтобы открыть ее – молясь, чтобы это оказался Марк с детьми, а не опять полиция.
Это ни то и ни другое.
На крыльце стоит Ниша, лицо ее непроницаемо.
– Можем поговорить? – отрывисто произносит она.
