Ниша продолжает приводить кое-какие свои мысли, которые можно запросто применить и ко мне – особенно если учесть, каков у меня отец, – и то, как она сверлит меня своими пронзительными темными глазами, беспокоит меня. По-прежнему не могу избавиться от ощущения, что она знает что-то еще. Неужели во время своих поисков в интернете Ниша невольно раскрыла мое прошлое? И теперь придерживает это как козырную карту?
Мне вдруг становится не по себе. Я пригласила ее в свой дом, но что, если это она мучает меня? Не могу сказать, что особо много знаю о ней или ее семье. Теперь так и тянет выпроводить ее отсюда. Мне нельзя никому доверять.
Как только Ниша уходит, я тяжело опускаюсь на диван. Хоть меня и выпустили под залог, для Дэвис я, судя по всему, по-прежнему в главных подозреваемых. Возможно, стоит попытаться привлечь внимание к другим людям. Харпер уже хорошо постаралась, переключив подозрения на Марка, но если дополнительно подстраховаться, поделившись своими опасениями насчет Ниши, то это даст нам обоим некоторую передышку и пространство для маневра. Не хочу, чтобы Марка вызывали на допрос, не хочу, чтобы он хоть как-то был во всем этом замешан – ради наших детей мне нужно немного запутать след. А кроме того, если Ниша и в самом деле выяснила, кто я такая, другие с равным успехом могли сделать то же самое. Родственники жертв моего отца могли найти меня. А что, если они хотят отомстить?
Когда я узнала правду о том, что натворил мой отец, то прочла все, что только возможно, пытаясь разобраться в этом. И, несмотря на то что давно затолкала эту мысль в самую глубину головы, знаю, что в то время ходили слухи, будто мой отец брал меня с собой на места своих преступлений. Я подавила эти воспоминания. Теперь они просачиваются на поверхность лишь в кошмарных снах. Но эти слухи все-таки имели под собой реальную почву – я и вправду была свидетельницей большего, чем когда-либо становилось достоянием гласности. Большего, чем то, о чем я когда-либо позволяла себе подумать.
Сама до конца не пойму, почему это важно – я просто чувствую, что это так. Я больше не могу сидеть тут, опустив руки. Работать на опережение – вот единственный способ выбраться из этой ямы. Приняв решение, вызываю другое такси. Полиция не только конфисковала мою машину, они забрали мой ноутбук и домашний компьютер, так что ближайший вариант – библиотека. Ройшин слишком далеко. Это будет стоить мне времени, которого у меня нет.
Мне нужно еще раз внимательно изучить преступления моего отца – что-то на самом краю моей памяти теребит меня, не давая покоя, но пока я никак не могу это ухватить.
В библиотеке просматриваю длиннющий каталог онлайн-статей и печатных публикаций о Поле Слейтере. Даже само это имя, набранное типографским шрифтом, вызывает во мне глубинную боль. Нахожу каждое из пяти убийств, выискиваю подробности в надежде, что что-нибудь да выскочит. Примерно через полчаса вроде нахожу, что искала.
Кто бы ни был ответственен за похищение Оливии – и вправду ли я, или же кто-то из моих близких, или же какой-то родственник, одержимый жаждой мести, – по-моему, они следуют тому же
Похищение Оливии – это преступление подражателя.
Пристраиваю перед собой на столе телефон и проигрываю надиктованные на него воспоминания о нашей встрече, лихорадочно перенося их на бумагу, пока мой голос, спотыкающийся от спешки и слегка искаженный, доносится из него. Когда заканчиваю, откидываюсь на спинку стула и представляю себе, будто опять сижу сейчас напротив Пола. Наконец расслабившись, вызываю из памяти наглядную картину этого визита – вновь вижу все как наяву. Это очень важная часть, поскольку, едва выйдя за ворота тюрьмы после встречи с ним, я сразу наговариваю на телефон все, что только могу припомнить из его слов, – но адреналин все еще бушует в крови, так что частенько я многое забываю. Мне всегда нужно время спокойно поразмыслить, чтобы опять мысленно вернуться туда – вспомнить все до мельчайших подробностей. Сегодня он был в настроении – охотно говорил о Джейн. Пусть даже кое-что из этого и было «не для записи», предупредил он меня. Строго между нами.
Я клятвенно пообещала, что не стану упоминать в книге о том, о чем он предпочитает умолчать. Это беспардонное вранье не вызвало у меня ни малейших угрызений совести. Ведь все равно ничто из того, о чем он мне рассказывал, никогда не попадет в печать – ну, по крайней мере, в том смысле, в котором он ожидает. Интересно, что Пол сделает, когда поймет, что его бессовестно надули? Как будет себя чувствовать? Очень надеюсь, что он почувствует себя полным болваном. Униженным. Обманутым. Ничтожным. Заурядным. Испытает все те чувства, которые давно испытываю я.
