А Лиза не сдвигается с места, быстро моргает, пытаясь избавиться от подступающих слез.
— Вадим, это же неправда? Ты же не мог предать отца. Он тебе доверял больше, чем собственному сыну. И меня не мог. Ты же настоящий… Скажи правду! — требует она.
Ах, как же, сука, больно!
Настолько, что спирает дыхание. Я глотаю собственную желчь и натягиваю циничную, злую улыбку.
Нет, я мог бы сейчас объясниться, просить прощения, умолять, стоять на коленях.
Но в этом нет смысла.
В наших отношениях изначально не было смысла. Я не герой ее романа.
Лиза вдруг замирает. И рассматривает меня во все глаза, словно впервые видит. Так глубоко, что становится страшно. Но нет, моя броня сейчас непробиваемая. Я мразь, которая всех использовала.
Когда находишь мозги своего отца на стене, трудно проникнуться любовью к Литвину.
Девочка размахивается и обжигает мою щеку пощечиной.
— Да, малыш, так правильно. Давай еще, — снова натягиваю циничную улыбку. Но ее руки опускаются. — Все, иди, — снимаю блокировку с двери.
Девочка молча выходит.
— Стой! — хватаю ее за руку. Лиза резко оборачивается, ее длинные волосы разлетаются под порывами ветра. Заглядывает мне в глаза, а потом переводит взгляд на мою ладонь, удерживающую ее руку. — Отцу передай, что «бомба» остаётся у меня. И взорвётся только после моей смерти. Если она будет преждевременной.
— Что? — трогательно вздрагивают её губы.
— Просто передай. Он поймёт.
Отпускаю ее руку. Уходит. Несколько минут сижу и смотрю ей вслед. А когда она исчезает из поля зрения, срываюсь с места и уезжаю.
И вот, кажется, после того, как отомстил, должно прийти облегчение. Но нет. Я чувствую сосущую пустоту. Я умер с последним взглядом Лизы.
Погода сегодня отвратительно хорошая. Несмотря на то, что небо ясное и светит яркое солнце, не жарко, но и не холодно. А мне хочется черных низких туч и дождя под стать настроению.
Я на мягких качелях возле бассейна. Отталкиваюсь ногой, раскачивая качели, запрокидываю голову и смотрю, как качается небо.
Нет, я больше не рыдаю и не истерию. Потому что выплакала все слезы еще несколько дней назад. Закрылась в ванной, включила воду, сползла на кафельный пол и рыдала, кусая ладони.
Всё. Внутри меня осталась только сосущая пустота. Прежней наивной девочки Лизы больше нет. Она осталась там, в ванной, на кафельном полу. Новой Лизы, в принципе, тоже еще не существует.
Меня нет, есть только тело, которое ноет и тянет, непонятно отчего.
Мерзко.
Мерзко даже не от Вадима, а от себя. Я совсем не виню его. Он меня предупреждал, что будет больно.
Не обманул…
Очень больно.
Я сама отдалась ему и прыгнула в этот омут с головой. Сама раздвинула ноги и просила меня взять.
Взял.
А он не просто взял мое тело, он поимел мою душу. Настолько, что вот уже несколько дней я чувствую себя грязной, а отмыться никак не могу.
Мерзко даже не оттого, что он мстит моему отцу, а оттого, что я стала инструментом этой мести.
Меня просто использовали…
Не хочу разбираться, правда это или нет. Монстр мой отец или его оклеветали.
Качели резко останавливаются. Открываю глаза. Отец. Он садится рядом со мной и раскачивает нас снова.
Закрываю глаза.
— Лиза… — начинает он.
— Пап, всё в порядке. Меня никто не трогал. Правда. Я вообще ничего не знала. Он… — не могу теперь вслух произносить его имя.
Мне больно не только от этого.
— Он сказал, что у тебя неприятности, но всё будет хорошо. Меня кормили, поили и даже развлекали. А потом он сказал, что тебя выпустили, и привез домой, передав то сообщение про «бомбу». Всё. Правда.
Неправда, конечно. Но рассказать отцу, что меня поимел Довлатов, я никогда не решусь. Не хочу стать для Вадима палачом. Пусть живет. Счастливо живет, наслаждаясь своей победой.
— Ну как мне тебе поверить, если ты который день сама не своя, — выдыхает отец. — С тобой что-то происходит, и это мне не нравится.
— Довлатов здесь ни при чём. Я просто рассталась с парнем, — сочиняю на ходу.
— Я что-то пропустил? У тебя был парень? — отец останавливает качели и поворачивает голову в мою сторону.
— Папа, я взрослая девочка. Но можешь не переживать. Не стоит этот парень ровным счётом ничего. Мудак он.
— Я, конечно, против, что моя дочь выражается, но здесь вынужден принять эту информацию, — усмехается отец. — Не торопись связываться с мужчинами.
Поздно. Уже связалась и разочаровалась. Но я киваю отцу, натягивая грустную улыбку, и опускаю голову ему на плечо.
— Как у тебя дела? Всё решилось? — интересуюсь я.
— Всё хорошо. Ты же знаешь, все, кто посмеет открыть рот в мою сторону, обломают зубы.
— Хорошо… — выдыхаю я. — А можно мне улететь в Англию не в конце августа, а, допустим, через неделю?
— Чего это? — отец снова останавливает качели. — Ты же категорично не хотела ехать? Я уже ищу варианты в нашей стране.
— А чего это ты здесь ищешь, если категорично настаивал на моем отъезде? — поднимаю голову, смотрю на отца, подозрительно прищуриваюсь.
— Ну я, может, не отец года и много тебе не додаю, но всё-таки прислушиваюсь к твоим желаниям. Ты моя любимая доча. Я тебе и за мать, и за отца.
