Уильям, после смерти матери почувствовавший себя стариком и упрямо гнавший мучительные мысли о смерти, в этот момент остро осознал, что следующее поколение наступает ему на пятки. Умная, уверенная в себе Элизабет, которой он так гордился в церкви, сила которой казалась ему похвалой, теперь больше походила на угрозу. Он хорошо знал старшую дочь, понимая, что она молода, честолюбива и решительна – и что она метит на его место. Так было всегда, но, по крайней мере, в течение последних нескольких лет он контролировал ее перемещения внутри компании. Теперь Розалинда дала ей зеленый свет, чтобы она усилила влияние в «Мелвилле».
Это было не совсем то наследство, на которое рассчитывал Уильям.
Пирс очнулся от кошмара в холодном поту. Лежать в одиночестве в темноте было страшно. Он потянулся к ночнику и долго возился, пока не нашел выключатель. Спальню наполнил свет, и Пирс постепенно пришел в себя.
Он еще с минуту задержался в постели, выжидая, пока выровняется дыхание. Потом высвободился из простыней, встал и неслышно пошел в ванную. Лампы дневного света показали, как плохо он выглядит: налитые кровью глаза, мешки под ними. А чему тут удивляться? Почти два месяца ему не удавалось как следует выспаться. С тех пор как умерла мать. Как только он закрывал глаза, то видел последнюю сцену: как она судорожно глотает воздух, задыхается, умирает… Что бы он ни делал, эта картина его преследовала.
Недосып начинал сказываться. Пирс ходил в постоянном оцепенении. В конце концов, допустив пару ошибок на работе, он обратился к врачу.
– После утраты дорогого вам человека все это совершенно нормально, – сообщил тот, одарив Пирса сочувственной улыбкой. – Но мне понятно ваше отчаяние. Бессонница – пренеприятнейшая штука.
«Мягко сказано», – подумал Пирс, когда врач выписывал рецепт.
Ночь за ночью он не смыкал глаз, устав от отчаянных попыток погрузиться в сладкое забытье, вновь и вновь обнаруживая: что бы он ни делал, заснуть не удается.
Иногда ему казалось, что он сходит с ума. Надеялся, что проблему решит снотворное. В тот вечер он принял две таблетки, как предписывалось, и через полчаса задремал… А через три проснулся с тем же образом перед глазами: мать тянет к нему руки, а он ее подводит. Теперь он чувствовал себя еще хуже, чем раньше. Таблетки, которые он считал волшебным лекарством, оказались проклятием.
Оставшиеся таблетки он спустил в унитаз. Затем вернулся в постель, но так и не заснул. Прошло немало времени, прежде чем взошло солнце.
Кейтлин О’Дуайер волновалась, нервничала и опаздывала. «Безнадежно опаздываю на самый важный вечер в моей жизни», – в отчаянии думала она, пока лимузин медленно продвигался по Пятой авеню. Движение в центре города всегда было паршивым, но этим вечером оно превзошло себя. Автомобильные гудки слились в сердитую какофонию. Страсти накалялись в унисон с температурой: все отчаянно стремились избежать удушающей нью-йоркской жары. Слава богу, по крайней мере, есть кондиционер – единственное преимущество машины, любимой рок-звездами. Тонированные окна, телевизор и битком набитый бар… На вкус Кейтлин все это было чересчур помпезно, однако ее рекламный агент настояла на своем, сказав, что костьми ляжет, но не допустит, чтобы она явилась на ежегодную церемонию награждения СМА на такси.
Награды Совета модельеров Америки в сфере моды равнялись «Оскару». Кейтлин вздрогнула. Даже сейчас ей не верилось, что ее номинировали.
Шесть лет назад она прилетела в Нью-Йорк с тощим кошельком и большой мечтой – стать известным модельером. Разумеется, ей ничего не стоило найти работу в крупном доме моды на Мэдисон-авеню, но она уже решила, что не хочет тратить еще два года на работу подмастерья, изготавливая выкройки по чужим замыслам, наблюдая за изготовлением образцов. Ей хотелось работать на себя.
Она арендовала несколько грязноватых комнат в унылом многоквартирном доме в Нижнем Ист-Сайде и попыталась продать одежду, которую сшила для финального показа Французской школы моды. Кейтлин устраивала встречи с покупателями во всех крупных универмагах: «Неймане Маркусе», «Саксе» на Пятой авеню, «Бергдорфе»… Но, хотя покупателям нравилась ее одежда, никто не спешил рисковать и покупать что-либо из ее коллекции.
– Извините, – снова и снова говорили ей. – Мы не рискуем покупать у неизвестных модельеров.
На последние деньги Кейтлин купила швейную машинку и принялась за переделку одежды для полудюжины престижных бутиков. Работа оплачивалась скудно и была намного ниже ее способностей, но, по крайней мере, оставляла время для занятий собственными моделями.
Полгода одиночества. В Нью-Йорке она никого не знала, и город не отличался дружелюбием. Заводить новые знакомства тоже было негде. Она заходила в бутики только раз в неделю, чтобы забрать изделия, и корпела над ними в одиночестве у себя в подвале. Она скучала по Алену и друзьям в Бельвиле. Скучала по Люсьену больше, чем думала.
