Почти бегом она пересекает дворик и оказывается возле дороги. Светофор даёт зелёный, и она порывается шагнуть, но чёрный асфальт за поребриком покрывается сеткой трещин и, крошась, проваливается в глубокую пропасть сквозь туманную хмарь, за которой не видно дна. В ужасе Соня отшатывается от края. Клубящиеся облака окутывают её лодыжки. В мерцающем пространстве рядом с ней появляется грустный ангел с ореолом над головой и руками, сложенными в молитвенном жесте.
Ещё шаг – и она разобьётся насмерть.
В голове раздаётся жужжание и скрежетание по стеклу. Хаотический гул смешивается с треском, как от настройки приёмника, включенного на полную громкость. Издалека доносится цоканье лошадей, бегущих по мокрому асфальту размеренной рысью, которая переходит в галоп и крепчает, гремит над головой.
Соня кидается вниз по улице и с разбегу втыкается всем телом – с головы до коленок – в человека, вышедшего из лавки. Тот ловко подхватывает её и, покачнувшись, устойчиво ставит на ноги. Очухавшись, Соня узнаёт в нём Даймона:
– Ой! Здрасьте.
Шумят машины, где-то неподалёку лает собака, чирикает воробей, – обычные городские звуки наполняют пространство. Вместо пропасти на дороге вновь чернеет асфальт, и женщина с маленькой девочкой переходят её по зебре.
– Привет, э-э-э… – Даймон морщит лоб и щёлкает пальцами.
– Соня, – напоминает та.
– А, да. Соня, – он окидывает её весёлым взором. – Дневная пробежка?
Она пожимает плечом, – слова застревают в горле.
– Подстриглась, гляжу, – оценивает Даймон её новую стрижку. Вспомнил, значит.
Запустив пятерню в ёжик, Соня коротко кивает и, делаясь застенчиво-возбуждённой, отвечает:
– Да. Сегодня.
«Я упала с самосвала, тормозила, чем попало», – ехидно суфлирует Глор в её голове.
– А я на озеро еду. Поехали тоже, – предлагает Даймон, освобождая пачку сигарет от плёнки. – Я на машине. Тут за углом стоит.
– Н-н-на озеро? – переспрашивает Соня, запнувшись.
– Ага. Ежегодный тематический тусич, – поясняет он, добывая сигарету. Закуривает. – Палатка есть?
Это звучит настоящим спасением. Слова сминаются в невнятную кашу. Она согласна. Конечно, согласна! Так едут на заправку на остатках топлива. Заскакивают в последний вагон поезда, когда двери уже закрываются. Всплывают из глубины на последних запасах воздуха. Или, желая сказать про любовь, после долгих лет рабского ожидания на разряженном донельзя телефоне отправляют сообщение, состоящее из одного только смайлика, изображающего улыбку – двоеточие, скобочка.
– Да! – исступлённо кивает Соня. – Да! Я поеду! Да!
…В общаге, схватив так и не разобранный с моря рюкзак, она вываливается в подъезд, но, сойдя на пролёт, неуверенно возвращается на этаж и ныряет на обрубленную лестницу, ведущую к чердачной, запертой двери, где в расселине между дряхлыми кирпичами зачем-то прячет ключи от комнаты.
Затем торопливо спускается к Даймону, и не подозревая, что именно там, у озера её ожидает другая встреча – та самая, которой она так страшится. Бывают же… совпадения.
Ехать оказалось неблизко, и они припозднились: множество людей, знакомых друг другу и совершенно чужих Соне к этому времени уже собрались у костра. С Даймоном они поздоровались все и душевно, а Соню встретили с подозрением и прохладцей.
В трёх шагах, распятая верёвками меж деревьев стояла рыженькая девочка, которую, тщательно примеряясь, бил бамбуковыми розгами – гибкими и тонкими, собранным в пучок – приземистый китаец, одетый в хаки. От каждого удара девочка молча вздрагивала.
Длинный стол, сооружённый на краю поляны, был уставлен бутылками сока, кастрюлями сырого мяса и завален всякими фруктами, а в воздухе витал ароматный дух шашлыков, которыми основательно занимался Гриша – жилистый, молчаливый, с сухими чертами лица. У костра рядом с ним лежали напиленные и сложенные дрова, а из пня словно топор палача торчал засаженный в древесную мякоть мясницкий тесак. Гриша то и дело поглядывал на бритоголовую, миловидную девушку, сидящую на голой земле у массивной сосны, растущей рядом.
Девушка улыбалась так сильно, что уголки губ, загнутые кверху, были будто приклеенные. Обе её руки были приколочены над головой гвоздями к дереву – за складку кожи, – и из отверстий скудно сочилась алая, как лакированная кровь. На бедре, чуть выше колена чернела татуировка змеи, обнимающая бедро, и точно такую, в различных интерпретациях Соня заметила у остальных. Змея была чёрной и располагалась на разных частях тела. Похоже, клеймение себя образом Анаконды, – судя по названию клуба, – служило неким идентификатором, позволяющим распознать «своих», причастных. У Ангелики и Даймона они тоже были. У всех были. Кроме Сони.
Ей тут же вспомнилась змея, набитая на плече мужчины, увиденная в первый день, в прихожей, когда он приставил её к зеркалу. Соня неловко обняла себя руками и тревожно огляделась по сторонам.
– Глор… Скажи, что их тут нет. Ни его, ни Ириски.
– Нашла себе прислугу, – отозвалась Глор обиженным голоском. – Сама выясняй. Что за манера такая: чуть что – сразу душить? Жизней не хватит, не будь мне прапрадедом кошьим Кат Ши!
– Да не дуйся ты.