Малыш проснулся и заагукал в ухо Кейт. Та шла по тропинке, вьющейся среди деревьев на дальнем берегу реки. Малыш сидел в перевязи из ткани, окрашенной ягодным соком; она повязала ее крест-накрест на груди и затянула на талии. Ручки малыша Кейт припеленала к бочкам. Если бы оставила их свободными, он стал бы тянуть ее за волосы или выкручивать ухо. Даже когда она говорила с ним сердитым голосом – хотя по-настоящему сердиться у нее никогда не получалось, – он никогда не слушался и рано или поздно начинал нещадно дергать ее за волосы или засовывать палец ей в рот.
В деревьях у Царской заводи гудели цикады. Кейт размотала малыша и положила его на землю в тени. Он вытянул ручки, потянулся к ее лицу, а она стала играть пальчиками и насмешила его. Личико у него было круглое, на щеках ямочки, а ручки толстенькие, в перевязочках. Марта сказала, что скоро он начнет ползать, и «тогда на него управы не будет, с радостью будешь вспоминать, когда он был маленький».
– Жди здесь, – промолвила Кейт поверх стрекота цикад. – У меня важные дела.
Ее алтарь располагался выше уровня воды и достаточно далеко от реки, чтобы не смыло весенним паводком. Она соорудила его из большого плоского камня, водрузив камень на два росших из земли каменных столпа. Под этой аркой стояла маленькая бронзовая чаша, свеча, закоптившая камень над ней, и глиняная статуэтка.
По всей долине она соорудила пять таких алтарей, все примерно одинаковые. Каждый охраняла статуэтка. Глиняный страж был и у каждого из семи гигантских агатисов [6], хотя алтари стояли лишь возле двух. Она сделала несколько десятков статуэток из глины, которую добывала на берегу реки в верхней части долины, возле сгоревшего дерева. Но не всякой статуэтке доводилось стать стражем. Остальные она разбивала. Она сама не знала, почему одна статуэтка удостаивалась чести охранять алтарь, а другая нет. Некоторые просто казались более живыми.
Она убрала остатки последнего приношения и зажгла свечу. Поймала цикаду – на это у нее ушло меньше минуты. Та учуяла ее лишь в последний момент. А через секунду ее радужные крылышки забились в сомкнутых ладонях. Кейт это ничуть не смущало. Цикады не кусались и не жалили. Она стиснула ладони и почувствовала, как хрустнуло тельце насекомого. Аккуратно их раскрыла и увидела, как цикада медленно бьется на боку.
Кейт умела ловить всяких насекомых: цикад, сверчков, диких пчел, даже гигантских
Она достала из кармана кусочек белого хлопка. Обвязала вокруг тельца цикады. Завязывать надо было в том месте, где соединялись две половинки туловища насекомого, но не затягивать слишком крепко, иначе туловище переломилось бы надвое. А если бы она перевязала лапку, та бы отломилась. Когда это случалось, даже полураздавленное насекомое умудрялось выбраться из чаши, а на земле от него не было никакого толку.
Занимаясь своим делом, Кейт никогда не выпускала из поля зрения малыша. Даже если не смотрела на него, слушала его воркованье. Она знала, что, вернувшись к нему, обнаружит его подбородок перепачканным землей. Марта говорила, что есть землю полезно для кишечника. А еще считала, что так он прирастет к долине. Считала, что это хорошо.
Кейт отнесла цикаду к алтарю и положила в чашу, затем привязала край ленты к укрепленной в чаше палочке. Ей показалось, что цикада умерла, и она потыкала ее пальцем. Та непокорно забилась. Склонив голову, она громко перечислила имена всех людей, кого желала уберечь. Сильнее всего она боялась за Томми, поэтому его имя назвала дважды. Бедняга Томми. Однажды утром прошлой зимой она нашла его на сеновале; его лихорадило, он почти задыхался от лающего кашля. Она отнесла его в дом и уложила в свою кровать. Томми не любил находиться в доме, но слишком ослаб и убежать не мог. Она заставила его выпить теплый отвар из листьев кумараху [8]– те хорошо прочищали легкие. Напоила бульоном из курицы и лука; он выпил, сколько смог. Кашель утих только через неделю. Однажды Кейт вернулась в свою комнату и увидела, что он снова сбежал из дома.
Она назвала имена Мориса и Марты. Упомянула даже Питерса. Решив, что последнее из произнесенных имен вспомнится первым, добавила имя малыша. Она не хотела, чтобы духи пришли за ними, но больше всего боялась за малыша. Он только начал жить. Пусть лучше заберут ее, чем сына. Чтобы завершить сделку, она спела короткий отрывок из песни.
