Поначалу Марта пугала Кэтрин, и дело было не только в ее татуировках. Она никогда не умолкала и, кажется, совсем не нуждалась в собеседнике. Могла говорить с Кэтрин, с Морисом, лежавшим в лихорадке без сознания, а если оставалась одна, продолжала бурчать себе под нос. Еще она напевала обрывки разных незнакомых песен.
Пока Морис болел, Марта спала в кресле в гостиной, а Кэтрин – на полу, на матрасе, набитом пухом хлопкового дерева. Даже во сне Марта никогда не затихала. Она, как и сам старый фермерский дом, скрипела, стонала и вздыхала. Всхрапывая, просыпалась, вставала, подкладывала свежее полено в огонь и ворошила пламя кочергой. Бесконечно бродила между гостиной и кухней, где на плите всегда грелся чай, булькал отвар или тушилось мясо. Даже когда Марта садилась на стул или в кресло, она не сидела тихо. Вязала свитера, шарфы и перчатки, держа вязальные спицы в скрюченных пальцах.
А еще Марта вечно шутила обо всяких ужасах: о том, как можно отрубить себе пальцы топором, перерезать горло кухонным ножом, попасть под копыта лошади и угодить в костер. Она хохотала и рассказывала, как курица после того, как ей отрубят голову, продолжает носиться по двору, и кровь хлещет из обрубленной шеи.
Всякая жуть и напасти лишь забавляли Марту. Как-то раз она пошутила, что, если Питерс не раздобудет мяса к ужину, придется раскормить на убой одного из братьев Кэтрин.
Марта постоянно вворачивала «туалетные словечки» – отец Кэтрин называл так плохие слова. Дерьмо, говно, задница, жопа, лохматка, хрен, хер – чаще всего «хер собачий», что могло относиться как к Питерсу, так и к сломанному консервному ножу. Поначалу Кэтрин вздрагивала и пятилась, будто Мартины слова причиняли ей физическую боль. Лишь позже она догадалась, что Марта не вкладывала никакого смысла в эти ругательства и могла назвать «сукиной дочерью» подтекавшую трубу, «паршивой прошмандовкой» – курицу, плохо несущую яйца, а «гребаным адом» – все что угодно, и плохое, и хорошее. Эти слова были лишь украшением, как татуировки на ее теле.
На четвертое утро в дом влетела птица, заметалась и защебетала в гостиной. Кэтрин не испугалась, она любила птиц. Но Марта увидела птицу и заголосила. Кэтрин быстро распахнула окна, и птица вылетела на улицу. Марта была безутешна.
– Это же голубь, голубь! – причитала она. – Голубь в доме – к скорой смерти.
Кэтрин испуганно покосилась на Мориса.
– Он улетел. Я закрыла окна.
Марта взглянула вверх, на потолок, будто птица могла по волшебству вернуться.
– Ладно. Будем надеяться, ничего плохого не случится.
Кэтрин не только помогала ухаживать за Морисом и работала на ферме, но и присматривала за Томми. По ночам братик возвращался в дом, его притягивали свет и тепло. Он спал на полу у камина в гнезде из одеял. Но днем он предпочитал быть на улице. Чаще всего Кэтрин находила его за домом возле дождевой бочки; он стоял, разинув рот, и смотрел на воду. Если он терялся, она первым делом искала его там. Когда пыталась оттащить, он мычал и отбивался. Лицо искажала уродливая гримаса, и у Кэтрин слезы на глаза наворачивались. Проще было его не трогать.
Только на третий день Марте удалось пристально рассмотреть рану Томми при дневном освещении. Она раздвинула его грязные волосы и присвистнула сквозь широкую щель между передними зубами.
– Что там?
– Ничего себе он шмякнулся.
– Он ударился, когда машина упала с утеса.
– Скорее, когда та приземлилась.
Кэтрин пропустила черный юмор мимо ушей.
– Но он поправится?
Марта не хотела огорчать девочку и сообщать, что ее братец разбился, как Шалтай-Болтай, и его уже не собрать. Мальчик отдернулся, и прежде чем убрать руку, Марта почувствовала, как кость под тонкой кожей сместилась, а палец уткнулся во что-то мягкое, как губка.
– Не волнуйся, детка. Думаю, с ним все будет в порядке.
Утром пятого дня у Мориса спала температура.
Припухлость на ноге не сошла, но кожа уже не была ядовито-красной. Он стал спокойнее спать. Примета с голубем не подтвердилась.
Марта разбудила Кэтрин, как только рассвело. Протянула ей мальчишеские брюки и старый свитер, пропахший сигаретным дымом. Кэтрин надела его; он свисал ей ниже колен.
– Слишком велик.
– Зато не замерзнешь. Пойдем, детка.
– Куда?
– Увидишь.
Кэтрин покосилась на спавшего на диване Мориса.
– Все с ним будет хорошо, – сказала Марта.
Долину укрывали тени, и было холодно, хотя траву не подморозило. Бледно-голубое небо сверкало, и Кэтрин прищурилась. Марта встала на веранде и скрутила самокрутку из табака, который достала из лежавшего в кармане кожаного кисета. Она облизнула край папиросной бумаги.
– Надень вот эти резиновые сапоги. Должны быть впору.
Кэтрин повиновалась, но сапоги оказались велики, и пятки в них болтались, хотя Марта дала толстые шерстяные носки. Она сунула ей в руки металлическое ведро.
– Держи. Пригодится.
– Зачем?
Марта зажгла сигарету спичкой.
– Увидишь.
