– Нет, так будет проще, – Марта почесала в затылке. – Не расстраивайся, ужинать все равно будешь с нами.
– Но я не хочу уходить.
– Хватит спорить! – Питерс гневно распушил ноздри. – Пойдешь со мной по-хорошему или по-плохому, маленький нахлебник.
Тут Морис смекнул, что они все спланировали. Марта взяла стоявший на веранде собранный рюкзак с одеждой и достала из кармана сверток из влажной тряпицы. Внутри лежало несколько ломтей солонины.
– Вот, бери, до ужина хватит.
– Идем, – бросил Питерс.
Морис неохотно закинул на спину рюкзак и убрал сверток в карман заляпанной и залатанной куртки, которую ему дали. Питерс повел его по тропе, пересекающей долину. Вскоре Морис выбился из сил. С аварии ему еще не приходилось так много ходить. Они остановились у сарая для стрижки овец рядом со сломанным ограждением заброшенной сортировочной станции. Нога невыносимо болела.
Он думал, что Питерс живет в таком же доме, что и Марта, только меньше, и удивился, когда тот указал на старый автобус, стоявший за сараем на лугу. Оси покоились на шлакоблоках. Трава и сорняки доходили почти до окон, закрытых картонками. Из крыши торчала кривая труба дровяной печи.
– Раньше тут жил один фермер. Он разрезал автобус на части и перетащил его сюда по кусочкам.
– Зачем?
– Это чистая правда, – сказал Питерс.
Он накрыл своей тенью Мориса; тот застыл и уставился себе под ноги.
– Я просто спросил.
Питерс хмыкнул.
– Старик сбрендил, вот зачем.
За годы, что Морис прожил с Питерсом, он слышал несколько версий истории о появлении автобуса в долине. Впрочем, рассказчик из Питерса был никудышный. Он не любил растекаться мыслью по древу. А когда курил свои вонючие сигареты – то есть почти каждый день, – становился еще молчаливее. Но после выпивки у Питерса всегда развязывался язык. Именно тогда он начинал сам себе противоречить. Сначала сказал, что автобус перенесли в долину частями, а потом – что его тащили тридцать человек. Взвалили на плечи и с автобусом на плечах переходили реки вброд, заплетающимся языком рассказывал он. На холм затягивали на веревках и пели песни. В другой раз он сказал, что автобус привезли на плоте с моря. Река тогда была намного глубже и не петляла, как сейчас.
Но больше всего Морису нравилась другая история: что автобус принес в долину ураган. Рассказывая ее, пьяный Питерс казался полным дураком.
– Еще вечером его не было, а наутро появился, – говорил он.
Они играли в карты после ужина в доме Марты. Морис присоединился лишь потому, что его заставили. Он часто нарочно играл плохо и ошибался, из-за чего игру приходилось прекращать раньше времени. В первое лето долгими вечерами они иногда засаживались по нескольку часов.
– Точно, так все и было, – сказала Марта и кивнула, глядя в свой стакан. Она напилась, как и Питерс.
– Как домик Дороти, – сказала Кэтрин и выложила карту.
Питерс растерянно заморгал.
– Кого?
– Дороти, из «Волшебника страны Оз». Это кино.
Питерс вгляделся в ее лицо, пытаясь понять, не насмехается ли она над ним.
– Я был в кино пару раз. Еще мальчишкой. Помню, мне понравилось.
– Какой фильм смотрели? – осторожно спросил Морис. Он старался узнать как можно больше о Питерсе, чтобы в случае чего воспользоваться этими сведениями.
– Не помню уже. Какой-то. – Питерс встал. – Хватит на сегодня. Пойдем, пацан, нам пора.
– Мы партию не доиграли, – возразила Кэтрин.
– Пусть, – бросил Питерс. – Ложись спать.
Но обо всем этом Морис узнал лишь много позже. Когда же он увидел автобус впервые, Питерс сказал, что его притащили в долину частями, потому что дорог там не было.
Собаки ждали у двери сарая. Питерс и Морис вошли. Внутри было темно и холоднее, чем снаружи; пахло засаленной шерстью. Деревянные ступеньки вели на приподнятый пол. Помещение состояло из отсеков с распахивающимися дверьми; раньше тут, видимо, стригли овец. В углу одного из таких отсеков лежали тюки сена; сверху были навалены серые шерстяные одеяла и лежала подушка.
– Тут будешь спать.
– Я не могу здесь спать. Тут нет даже кровати.
Он не успел опомниться, как повалился на пол. Затылок вспыхнул. В ухе загудело; костыль упал и ударился о стену.
Питерс так крепко схватил Мориса за плечи, что на следующий день у него остались синяки от пальцев. Он заставил его встать, затряс и стал орать ему в лицо. Голова Мориса болталась, как у тряпичной куклы.
– Будешь спать тут, я сказал! Понял? Понял, тупица? – Он выпучил глаза и тряс дредами. – Понял?
– Да.
– Что?
– Да. Пожалуйста. Не надо.
Питерс перестал его трясти. Но его перекошенное лицо по-прежнему было совсем близко, нос почти прижимался к носу Мориса. От мужчины пахло мясом и пеплом.
– И чтобы больше не ныл. Будешь делать, что говорят, ясно?
– Да.
Он отпустил Мориса. Тот повалился на бок.
– Впредь меня слушайся, высокомерный маленький ублюдок.
– Да.
– Так-то лучше.
