Продолжая бормотать себе под нос, Питерс затопал вниз по ступенькам, вышел за дверь и закрыл ее за собой. Убедившись, что остался один, Морис подполз к костылю. Попробовал встать – голова закружилась, он сел на один из тюков. Затылок пощипывало, в левом ухе звенело. Он вытер рукавом слезы и сопли. Изо рта текла кровь.
В сарае осталась одна собака, Бесс. Она стояла у двери и смотрела на него.
– Иди сюда, девочка, – сказал Морис.
Бесс осторожно подошла, поднялась по ступенькам. Понюхала его пальцы, ткнулась головой ему в бедро.
Он понял, чего она хотела. Достал из кармана сверток, оторвал кусок солонины и протянул ей. Собака повернула голову вбок и стала есть с ладони. Доев, легла на пол у его ног и разрешила погладить свою теплую шерстку. Морис был рад.
Зима 1978 года
Теперь в жизни Мориса было много правил, хотя никто никогда не озвучивал их напрямую. Но они существовали и были столь же реальными, как если бы Питерс записал их на стене сарая белыми буквами в фут высотой. Делай свое дело, не халтурь. Вопросов не задавай, разве что по делу. Не жалуйся. Не пререкайся. Не вспоминай о времени до аварии – Морис про себя называл это время «лондонской жизнью». За любым упоминанием о Лондоне неизменно следовало наказание: то подзатыльник, то пинок тяжелым ботинком.
Когда он дерзил, Питерс запирал его в сарае для садовых инструментов – каморке площадью около пяти квадратных футов без окон, со стенами из рифленого железа и бетонным полом. Продолжительность наказания зависела не столько от тяжести его преступления, сколько от настроения Питерса. В первую зиму Морису частенько приходилось укладываться спать на ворох мешков под верстаком. Его окутывали запахи бензина, машинного масла и резкая химическая вонь, исходившая от затвердевшего мешка с фосфатными удобрениями.
Он начал все меньше разговаривать, даже с сестрой. За ужинами у Марты говорил только «спасибо» и «пожалуйста». Услышав шутку, приподнимал уголки рта. Если его спрашивали, отвечал, но односложно. Ему казалось, что если он начнет свободно высказывать свое мнение о бревенчатой плотине в верхней части реки, пчелиных ульях, саде, лошади Питерса, Бесс и других собаках, коровах, свиньях, лошадях, козе и прогнившей обивке дома, то признает себя частью долины. А он не был ее частью. И не собирался становиться. Он работал, чтобы избежать наказания. И не планировал давать им ничего больше этого.
Он носил для Питерса воду. Собирал дрова. Ухаживал за его большой миролюбивой лошадью. Забивал кур, уток и кроликов; избавлялся от мелких вредителей. Ловил опоссумов в зубастые капканы, которые ставил сам. Зверьки сердито шипели, а он убивал их рукояткой старого топора. Крыс ловил десятками. Когда Марте требовалась помощь в саду или огороде, никогда не отказывал.
Но больше всего времени отнимал уход за огромной плантацией конопли. Питерс крайне серьезно относился к выращиванию дури – так он называл эту траву. Он обустроил в сарае для стрижки тайную комнату для рассады. Там была фальшстена и секретная дверца. Внутри прорастали сотни крошечных семян на поддонах, выстланных влажной мешковиной. Помещение отапливалось с помощью термоизолированных труб, присоединенных к бойлеру. Морис следил, чтобы в бойлере всегда горел огонь. По ночам он слышал, как щелкали и стонали трубы. Питерс иногда заходил в комнату и проверял температуру на настенном термометре. Сказал, что всыпет Морису, если увидит, что температура упала ниже двадцати шести градусов.
Однажды утром Морис проснулся и обнаружил, что за ночь почти все семена проросли. В поддонах колосился маленький лес безлистых проростков. Питерс заявил, что доволен.
– Что это за растение? – спросил Морис.
– Разновидность табака.
Тем же утром он помог Питерсу поставить теплицу. Металлический каркас и рулоны целлофана хранились в автобусе. Морис сразу смекнул, где соединять трубки; собирать детский конструктор было и то труднее.
Три дня они трудились с северной стороны сарая. Теплица должна была стоять там, где большую часть дня светило солнце. Питерс сказал, что работать надо быстро. Скоро они аккуратно пересадят ростки в контейнеры, наполненные плодородной землей, которую смешает лично Питерс. Всего саженцев было около тысячи.
Его первая попытка бегства напоминала плохой анекдот. Он и сам это понял, когда опомнился от гнева и унижения. Он жил у Питерса всего три дня. После обеда пошел собирать хворост у реки и вдруг понял, что Питерса нигде не видно. Обычно здоровяк не спускал с него глаз.
