За то время, пока ее не было, Морис даже не пошевелился. Хуже всего пришлось спине. Он лежал смирно, лишь иногда вздрагивал или вскрикивал, пока она промывала рубцы. В нескольких местах кожа лопнула; Кэтрин наложила повязки с размягченным корнем раты, чтобы не допустить инфекции.
– Я все равно сбегу отсюда, вот увидишь, – проговорил Морис так тихо, что она с трудом его расслышала.
Она не ответила. Упрямый дурак. Она не сомневалась, что, если брат еще раз попытается сбежать, Питерс забьет его до смерти.
Лето 1979–1980
Марта решила, что грязной одежды и белья накопилось достаточно, и за завтраком объявила постирочный день. Прачечная находилась в сарае за домом, в конце бетонной дорожки. Она развела огонь, а Кэтрин принесла воду из дождевой бочки и налила в стоявший на огне большой медный бак. Когда вода закипела, стала потихоньку опускать туда одежду, не всю сразу, чтобы та не слиплась в один большой ком, который потом не разлепишь.
Она вполуха слушала, как Марта болтала о курах, коровах, которых осеменил бычок Питерса, о погоде и о лучших средствах от боли в животе – с утра у Кэтрин разболелся живот. Кэтрин размешивала белье длинной деревянной палкой. Вода посерела. Марта велела кипятить одежду «некоторое время». Впрочем, Кэтрин была не против стоять тут хоть весь день: ей нравилась прачечная, тепло и пар.
– А ты с утра в туалет по большому ходила? – спросила Марта.
– Нет.
Марта задумчиво хмыкнула.
– Как закончим, сделаю тебе отвар из листьев перцового дерева.
– Спасибо.
Прошло немного времени. Кэтрин стояла и вращала ручку гладильного пресса; Марта просунула между валиков шерстяную нижнюю рубашку Питерса. Рубашка вышла с другой стороны, отглаженная, прямая и все еще дымящаяся. Марта бросила ее в плетеную корзину. Осталось развесить белье сушиться на веревке.
– Как твои руки? – спросила Кэтрин.
– Лучше не бывает. В тепле им всегда хорошо.
Марта просунула между валиков свои трусы, хлопок был тонким, почти прозрачным. Она погрозила Кэтрин изуродованным пальцем.
– С этой машинкой надо быть осторожнее, а то пальчики твои превратятся в ленточки. – Она изобразила, как пальцы застревают в прессе. Кэтрин рассмеялась.
Когда они закончили в прачечной, Кэтрин вынесла корзину с бельем на улицу и стала развешивать его на веревке, фиксируя прищепками. Тогда-то она и заметила кровь. Та текла розовой струйкой по внутренней стороне ее голой ноги. Потерла ногу. Кровь осталась на ладони.
– Кажется, я порезалась, – сказала она.
Марта выглянула из-за развешанных на веревке простыней.
– Ты говорила, у тебя живот болел?
– Да.
Марта почему-то улыбнулась.
– У тебя красные дни, детка. У девочек обычно в твоем возрасте это и начинается.
Кэтрин взглянула на пятно крови на руке.
– Что за красные дни?
– Не знаешь, что это?
– Не понимаю. Расскажи. Что это?
– Месячные. Раз в месяц кровь идет из пипки.
Идея показалась Кэтрин столь абсурдной, что она рассмеялась.
Марта подвела ее к дождевой бочке, взяла ведро и тряпку и помогла вытереться, продолжая объяснять про красные дни. Когда Кэтрин спустила трусы и увидела, сколько крови из нее вытекло, она заплакала.
– Не кипишись. Говорю же, это нормально. У всех девочек бывают месячные.
– И у тебя так было?
– Конечно. Только несколько лет назад прекратилось. Месячные прекращаются примерно в моем возрасте. Это тоже естественно. Замочи трусы в ведре и пойдем со мной.
Прикрывшись тряпкой, Кэтрин прошла в дом. Марта указала на дверь ее комнаты.
– Возьми чистые трусы и приходи ко мне. Я покажу, что делать.
Хотя дверь в комнату Марты почти всегда оставалась открытой, Кэтрин запрещали туда заходить. Комната оказалась такой же темной, пыльной и захламленной, как остальной дом. От ее собственной спальни ее отличали лишь три зеркала, висящих на петлях над туалетным столиком. Два были узкими и прямоугольными, а третье, висевшее посередине, – овальным. Больше на ферме зеркал не было.
Марта выдвинула нижний ящик комода и достала стопку серых тряпочек, нарезанных квадратами. Показала Кэтрин, как вкладывать их в трусы, чтобы тряпки впитывали кровь, и дала с собой штук десять. Ходить с прокладкой между ног было странно.
– Поздравляю, – добавила Марта.
– С чем?
– Ты уже не девочка. С этого дня ты стала женщиной.
Кэтрин посмотрелась в среднее зеркало. Поворачивая голову, она осмотрела себя с трех разных углов. Может, из-за того, что она давно не видела себя, не считая отражений в оконном стекле или в реке, ей показалось, что она изменилась. Лицо осунулось, ушла детская пухлость. Очерчивались скулы. С тех пор как она жила в долине, волосы ей не стригли, только подравнивали; они отросли до лопаток и стали гуще. От постоянного таскания тяжестей и поднимания ведер плечи окрепли и словно стали шире. Грудь и бедра будто бы тоже изменились, отчего Кэтрин ощутила неловкость.
Марта хлопнула в ладоши.
– Надо отпраздновать, – сказала она.
– Как?
– Пойдем со мной.
