На кухне Марта достала из шкафа бутылку из темного стекла и разлила жидкость по двум стаканам.
– Что это?
– Ежевичное вино. Попробуй, тебе понравится.
Вино пахло сладко. Взрослые пили каждый вечер, но Марта никогда не разрешала Кэтрин пить, разве что один-два стакана пива. Морис всегда отказывался и пил только воду.
Марта подняла стакан.
– За нас, женщин. Да поможет нам Бог.
Они чокнулись и выпили. Вино оказалось приятным на вкус, как сироп.
Марта улыбнулась.
– Да не волнуйся ты. Сегодня важный день. Пей.
Остаток дня Кэтрин прокачалась на теплых волнах и запомнила лишь отдельные моменты. Они с Мартой взяли стаканы и бутылку и вышли на крыльцо. Сели на верхней ступеньке на полуденном солнышке. Марта болтала без умолку – она всегда болтала о том, что Кэтрин не понимала и не стремилась понимать. Как сделать, чтобы пирог не пригорел; как пахнут малыши и как их кормить; потом что-то о мужчине, которого Марта знала, он был охранником в тюрьме, и еще об одном, маори, с красивыми глазами. А может, это был один и тот же мужчина – уследить за мыслями Марты было непросто. Впрочем, это не имело значения. Ветер стих, солнце жгло, бетонное крыльцо грело ноги. Кэтрин слышала свой голос – кажется, она о чем-то спрашивала Марту, а та отвечала, и их слова сливались в одну общую бессмыслицу. Впрочем, важен был не смысл, а тон их разговора; не было произнесено ни одного грубого и резкого слова, все слова были мягкими, как солнце, гревшее ее голые ноги.
Марта встала, чтобы принести из кухни еще одну бутылку сладкого вина; Кэтрин решила, что это очень хорошая идея, и не успела опомниться, как Марта вернулась не с одной, а с двумя бутылками.
Дальше – все как в калейдоскопе. Марта наливает вино, подняв бутылку очень высоко, будто фокусник, выполняющий ловкий трюк, а Кэтрин тем временем читает четыре буквы, вытатуированные на ее костяшках. Вино красивой ленточкой искрится на солнце и завивается на дне стакана. Несколько фиолетово-черных брызг попадают на руку Кэтрин и на крыльцо. Марта смеется. Кэтрин облизывает руку и тоже смеется. Пьет, чувствует стекло между губами и сладкое вино, согревающее горло и живот, который по-прежнему болит, но это хорошо, это значит, что она изменилась. Она уже не девочка. Она стала женщиной.
Позже она снова смеется – а может, и не переставала смеяться все это время? Как все странно, особенно когда ступаешь по траве. Ботинки и носки она, наверное, сняла, потому что ноги босые; она смотрит на них в траве – на свои стопы с закругленными большими пальцами, как у мамы, и кажется, что это чьи-то чужие стопы. Ноги приводят ее к Марте; та развешивает белье: простыни, рабочие рубашки, носки, серые трусы из корзины. Кэтрин берется помогать. Деревянные прищепки похожи на маленьких канатоходцев. Марта смеется; это правда смешно, она изображает, как одна прищепка скачет по веревке, как коза по мосту, и случайно падает вниз. «Черт», – писклявым голосом произносит она, делая вид, что это говорит прищепка. Кэтрин хохочет до боли в животе. Корзинка опустела; они все повесили. «Раз, два, три!» – они вместе поднимают рогатый шест, и белье взмывает в воздух. Кэтрин ложится на траву и смотрит вверх; простыни развеваются на ветру, по небу бегут белые пушистые облака. Через миг простыни превращаются в крылья гигантских птиц, говорящих на своем птичьем языке. Марта сидит рядом на траве со стаканом в руке. Она соглашается, что простыни похожи на птиц, хотя Кэтрин казалось, что она не говорила это вслух, а просто подумала. Должно быть, ветер развязал ей язык и слова просто выпали изо рта.
Каким-то образом они перемещаются в гостиную; наверное, уже поздно, хотя все происходящее по-прежнему является продолжением того момента, когда она впервые поднесла стакан к губам на кухне, как вода на поверхности реки является продолжением той воды, что плещется на глубине заводи. Она сидит за столом и обводит пальцем рисунок древесины. Марта греет иглу над пламенем свечи.
– Теперь ты женщина, – повторяет она, – надо оставить что-то на память об этом дне. Чтобы люди знали. – Кэтрин кивает. Пусть люди знают, что она изменилась. Она боится, что будет больно, но кожу только тупо саднит, пока Марта работает иглой и чернилами из сломанной шариковой ручки. Кэтрин смотрит на свечу. Пламя трепещет и не затихает ни на минуту, то разгорается, то меркнет. Почему-то это кажется ей важным, но она не знает почему.
– Вот и все. Готово, – говорит Марта. Кэтрин поднимает правую руку и вытягивает пальцы. Татуировка занимает первую фалангу среднего пальца. Кружок, к которому снизу присоединяется крестик. Марта сказала, это древний мощный женский символ. – Что скажешь?
– Спасибо.
Чтобы отпраздновать, открывают еще одну бутылку.
