Вот снова пятница и все собрались в большом зале. Людмила Петровна взяла гитару. Она была – маленькая полная старушка с обвисшими щеками. Есть те – у кого к старости щеки впадают, а есть те – у кого обвисают. Она принадлежала ко второй категории стариков. Дружный коллектив сидел в два полукруга. Заиграла гитара, и старики запели. Каждый пел как мог. Пусть неумело, пусть хрипло, но искренне. Они любили эти песни. В незамысловатые мелодии было вплетено много личного, сокровенного – того, что ярко запечатлелось в их памяти. Собственно, эти глубоко внутренние и невысказанные чувства и воспоминания и являлись неким связующим звеном для поющих. Большинство стариков лишились почти всех зубов, но, это не мешало им получать радость от сопричастности к общему звуку. Никто не стеснялся и не халтурил – это было их время, это была их молодость и, возможно, их любовь. Неутоленная, девственная – первая любовь. Существует мнение – что один лишь тонкий запах или легкий привкус может воскресить в человеке целый сонм образов прошлого, возродить те моменты, в которых он был лишь незначительным мотивом происходящего. Как, все таки, сладко может быть это самое печенье Мадлен. Для стариков – это была песня. Когда они пели, их глаза становились особенно добрыми, было совершенно невозможно нарушить этот момент всеобщего единения.
У Людмилы Петровны случилась беда, ее племянник попал в автокатастрофу. Полуночный звонок не предвещал ничего хорошего. Я взял трубку. Говорила дочь старушки.
– Здравствуйте, можете позвать Людмилу Петровну.
– Здравствуйте. Она уже спит. Можете передать мне, что случилось?
На конце трубки замешкались.
– Наверно так будет даже лучше. Я, я дочь Людмилы Петровны. Мой сын попал в аварию. Если можете – передайте ей утром, что, если она захочет, пусть приезжает в городскую больницу №1. Я приехать не могу. У меня… У меня… Скажите ей – что я не хотела, чтобы все так получилось. Она была права, во многом права. Я хотела…
На том конце трубки замолчали. Я подождал некоторое время.
– Девушка – вы здесь?
Я уже хотел повесить трубку, когда на том конце провода опомнились.
–Да, я здесь. Передайте ей то, что я сказала. Спасибо. Прощайте.
Я сказал, что обязательно все передам.
На утро я, первым делом, отправился к Людмиле Петровне. Она уже успела позавтракать и в общем зале читала книгу у окна. Я сел рядом. В общем зале было тихо. До ужаса тихо. Окно было открыто. Легкий ветер едва-едва шевелил распускающиеся цветы. Людмила Петровна не отводила глаз от книги. Прошло достаточно времени, чтобы я успел заметить – она не перелистывает страницы. Дальнейшее молчание не имело смысла. Да и, собственно, любая попытка подать невеселую новость в каком либо ином цвете, нежели тот цвет, который был ей изначально присущ, была бы тщетной.
– Здравствуйте.
Она аккуратно сложила книгу и положила ее на подоконник.
– Здравствуйте Сергей. Какое прекрасное утро. С годами – даже самые незначительные изменения вокруг приобретают иной контраст. В молодости, на общем ярком фоне, краски сливаются. Сейчас фон поблек. Зато стали видны штрихи.
Я ждал, когда она отведет от меня взгляд. Лишь на мгновение, чтобы я смог начать. И вот – она опустила глаза в пол. Надо было решиться.
– Я пришел передать вам – ваш племянник попал в аварию.
Она посмотрела на меня, потом часто заморгала и снова отвела взгляд. Будто бы про себя она прошептала – Как? Затем зажмурившись, спросила – Он жив?
– Да, он в больнице. Звонила ваша дочь – просила передать, что если вы хотите его видеть…
Вдруг, будто бы очнувшись, она перебила меня.
– Конечно, конечно, я сейчас, я быстро соберусь.
– Я поеду с вами.
– Спасибо. Я сейчас, я быстро.
Она пошла собираться. Выехали мы в десять часов. Дорога была не близкой, нужно было пересечь практически весь город. Практически всю дорогу она молчала, не решаясь что-либо спросить. Лишь изредка поворачивала голову в мою сторону, но потом смущенно опускала взгляд.
– Она что-либо еще сказала?
– Да, что вы были во многом правы.
– И все?
– Да, больше ничего. Далее она лишь попрощалась.
По состоянию Людмилы Петровны было видно огромное желание мне обо всем рассказать, но оно боролось в ней с чувством страха за жизнь своего племянника. С чувством неизвестности и глубокого смятения. У нее дрожали руки, но она не плакала. На Людмилу Петровну было тяжело смотреть. Мучительное ожидание тянулось крайне долго. Момент застыл, покрывшись льдом внутренней беспомощности. Я практически не двигался и старался более не смотреть в сторону Людмилы Петровны. Наконец, мы приехали. Было невыносимо тяжело сломать общее оцепенение. Это помог сделать водитель. Он обернулся к нам.
– Приехали.
