– А ну, успокоились оба! – прикрикнул пастырь и повернулся к Элиуду. – Иди к себе, мы закончили.
Затем повернулся ко второму, низкорослому:
– Леон, отведи всех обратно в общину.
Утром, как только я проснулся, первой мыслью было никуда не идти. Но здравый смысл возобладал – нельзя было сдавать позиций, спрятавшись в кусты. Я отправился работать в поле, Ева – дежурить на кухне. Весь день я не видел ни ее, ни Элиуда. Как я понял, этот здоровяк обычно обитал в городе и обрабатывал мозги на лекциях по типу «стань лучшей версией себя», заманивая потом в общину. Зато теперь, увидев меня с Евой, не торопился возвращаться в Париж. Общаться с ним у меня не было ни малейшего желания.
Зато ко мне ни с того ни с сего приставили в напарники Леона. Элиуд и Леон выглядели странной компанией. Насколько первый был огромен и громогласен, настолько второй мелок и молчалив. Этот коротышка явно что-то скрывал и был неразговорчив. Я провел с ним целый день – похоже, я был под его надзором, – и мне показалось, что в общине он скрывается из-за криминала. Позже я узнал, что почти угадал. Молчание порой опаснее любого оружия, ибо логика Элиуда была ясна уже из разговоров, а мне удалось выяснить, что Леон родом из Гренобля, но его семья переезжала в Косово на заработки, где он связался с местными албанцами и занялся криминалом. Затем по какой-то тайной причине решил оборвать связи со своей группировкой. Влиятельные и мстительные люди преследовали его, пока он не приехал во Францию и не спрятался в этой глуши.
Леон был вооружен, никогда не расставался с финкой, пряча ее за пазухой вместе с пачкой сигарет. Неприятным, мечущимся взглядом он следил за всеми, словно в любую минуту на него могли напасть, пырнув ножом в спину. Его манера горбиться и опускать подбородок до груди выдавала привычку прятать лицо. Не знаю, как Леон вышел на пастыря, я и эти-то подробности узнал гораздо позже при странных обстоятельствах. Так вышло, что низкорослый бандит сыграл важную роль в моей судьбе.
Второй день «Праздника подношений богам» прошел спокойно, после работы мы с Евой провели замечательный романтический вечер в полном уединении. Мне даже показалось, будто она не хотела, чтобы я выходил из домика до самого утра, словно удерживала меня внутри. На третий день я бы уже и забыл о празднике, если бы вся община не была украшена разноцветными лентами, какими-то рисунками и узорами, а жители не ходили в праздничных нарядах с венками из цветов на головах. Отработав в поле восемь часов кряду, я отправился на ужин, мой надсмотрщик Леон заканчивал мне «помогать» с завершением рабочего дня. За ужином я первым делом спросил у Евы:
– Как думаешь, зачем Леона приставили ко мне сразу после конфликта в лесу? Я что, теперь не могу покинуть общину?
– Он ведь просто помогает тебе с работой, – улыбнулась Ева.
– До позавчерашних ночных приношений я и знать его не знал, а теперь он мой напарник?
– Ну что ты как трусишка, это просто совпадение. Леон обычно… работает в городе… – протянула Ева, будто фильтруя каждое слово через сито цензуры.
О том, какие поручения пастыря выполнял этот бандит в Париже, я и спрашивать не стал. После ужина отправился в домик Евы, настроения для танцев не было совсем. Уж не знаю, откуда столько сил у местных весь день работать, по ночам шастать в лесу и с первыми петухами просыпаться, чтобы снова работать. Под эти размышления я и уснул.
Проснулся, когда стало уже совсем темно, снаружи не было слышно ни музыки, ни смеха. Ева лежала рядом, спала без задних ног. Я словно выспался, больше не мог уснуть, сколько ни ворочался, поэтому выбрался из кровати, подошел к обеденному столику у окна и осушил графин воды. Было около трех часов ночи. И вот тут я увидел в окне то, что не забуду никогда. При свете полной луны удалось разглядеть, как из молельни вышла та самая троица – пастырь Пий, Элиуд и Леон, позади них еще двое тащили что-то, завернутое в мешки и связанное, по форме и размерам напоминающее человеческое тело. Когда мешки зашевелились, я резко спрятался за занавески, едва высовывая оттуда нос. Они тащили связанного человека, который пытался вырваться, но кричать, похоже, не мог. Я стал задыхаться, меня прошибло потом и судорогой. Эти боговеры шли со связанным человеком в сторону леса. Я не раздумывая стал собирать вещи, не издавая ни звука: Еву будить не хотел, уже не зная, кому доверять.