Я разрывался на части, найдя свой рай, который не хотел покидать. Первого сентября после долгого дня, проведенного в университете, я вышел на улицу, и ноги сами привели меня на площадь Бастилии. Место, где я познакомился с Евой, опустело. Не было французов в желтых жилетах, журналистов-леваков, нелегалов-бунтарей.
Осенний ветер разбушевался, резкими порывами вздымал ворохи мусора, остатки человеческого свинства, в котором утопал Париж. Я присел на скамью – ту самую, с которой впервые разглядел в толпе протестующих Еву. Мне вспомнились синяя фиалка, белая ряса Евы, мой окровавленный лоб, бугай Элиуд, который прервал наш разговор и утащил ее. Ветер усиливался, в воздух взмыли пластиковые бутылки, листья, бумага: скорее всего, утром передавали штормовое предупреждение, но я давно не заходил в интернет, отчего был несказанно счастлив. Когда у тополя оторвались ветви и дерево сбросило на прохожих туристов третью часть своей кроны, все начали разбегаться. Воздух наэлектризовался в ожидании грозы, облака переливались десятками оттенков черного, с юга надвигались плотной шеренгой грозовые тучи, которые, сопровождаясь ужасающим гулом, завоевывали воздушное пространство.
Всюду захлопывались ставни, рестораны закрывали террасы. Придерживая шляпы и усердствуя над зонтами, люди разбегались, мотаясь по улицам, бульвары напоминали потревоженный муравейник. Пыль поднялась непроницаемым роем, непогода оголила город, избавляя от нечистот. Когда прохудившееся небо резко выплеснуло накопленную влагу, подобно выжимаемой тряпке, к беженцам примкнули все остальные в поисках укрытий. Люди в панике разбегались, я же был неподвижен внутри броуновского движения. Иногда здесь, в этой части Франции, наступали периоды таких циклонов, когда Париж напоминал Камерун: шквальный дождь пронзал холодными стрелами, топил ливневые каналы, превращая площадь Бастилии в мелководье, и казалось, из воды сейчас явятся аллигаторы.
Я продолжал сидеть на скамье, не смея сдвинуться с места, вспоминая Еву на сцене. Ее тело все так же волновало меня до глубины души. Промокший до последней нитки, я был возбужден и обескуражен одновременно. За каждой вспышкой молнии разносились по небосводу раскаты грома, казалось, я был готов к поражению этой молнией прямо в пылу желания, если не найду решения, что делать дальше. Капли лупили по мне, я был един со штормом и переполнен эмоциями, которые поймет разве что человек, внезапно осознавший сначала свою ничтожность, а затем, наоборот, непоколебимую веру: препятствия более не существовали для меня.
Встав со скамьи, я разделся догола, и ни один человек в мире не смутил бы меня в эту минуту. С мощной эрекцией, олицетворявшей мое нерушимое упорство, я пошел в середину площади, невзирая на свой эксгибиционизм, ибо шторм смыл людей с улиц подчистую. Длинный фаллический монумент в центре площади выражал мою непоколебимость, он был символом стойкости. Я поднял руки к Июльской колонне и закричал: «Я хозяин своей жизни!»
Прозрение неслучайно охватило меня посреди тайфуна. Небеса внушали мне свою силу, сокрушая преграды моего роста. Теперь я знал, что способен на все. Я был самым здравым в своей семейке, всю жизнь пахал и сдал вступительные экзамены на отлично. Благодаря упорству поступил на бесплатное обучение и решил продолжить это шествие, но чуть позже, мне нужно было взять передышку от учебы во имя самого сильного чувства – любви. Я это вполне заслужил, брат вообще отказался от университета и жил себе счастливо, а я всего лишь возьму академический отпуск, подумаешь! Потом легко все нагоню, ведь я и так пошел в школу на год раньше остальных и всегда учился со старшими. Можно присоединиться к сверстникам в следующем сентябре.
Я вернулся в общину с отличными новостями, которые были восприняты, к моему удивлению, очень тепло всеми членами «Последней надежды».
– Адам вернулся! Он остается с нами! – кричали они за ужином под открытым небом.
В честь моего возвращения Ева устроила вечеринку в ту же ночь. Местная веранда снова превратилась в танцпол, мужики с балалайками задавали немыслимый темп танцующим девушкам. Что за дивные красавицы жили здесь, я не переставал удивляться. Каждая своей внешностью могла заполучить богатенького состоятельного мужичка и жить припеваючи в роскошной вилле. Эти меркантильные мысли лезли наобум, по привычке городской логики. На вечеринке был даже некий обряд инициации, во время которого пастырь Пий вручил мне символ плодородия земли и принадлежности к их общине – плетенного из кукурузных листьев человечка. Ева подарила сделанный ее руками амулет из янтаря в виде девятиконечной звезды. Кукурузного человечка полагалось сжечь на священном огне в лесу возле тотемов со словами: «Предки, даруйте нам плодородие земли и богатый урожай на весь следующий сезон». Не такие уж великие жертвы ради моей азиатской богини красоты.