А его выбор профессии казался мне романтичным: быть журналистом во Франции – что может быть поэтичнее? Разъезжать по изумительным европейским городам, освещать острые новости, писать статьи в самых необыкновенных уголках, в конце концов, не сидеть дома. Фредерик, как и большинство журналистов, параллельно накидывал понемногу текст будущей книги; работая со словом ежедневно, он не мог к этому не прийти. Я запала на этого Хемингуэя, совмещающего журналистику, путешествия, писательство и страсть, и даже его непредсказуемость, овеянная авантюризмом, поначалу казалась завораживающей. Красавчиком его не назвать, но эти большие руки, выразительные глаза, длинные светлые волосы, завязанные в хвост, и коренастое тело обезоруживали меня. Ради него я порвала со своим тогдашним приятелем, который был, что называется, ни рыба ни мясо – полная противоположность, ни смелости, ни наглости, ни находчивости. Фредерик хотя бы стихи мне писал, может, и не сам, но подстраивал текст под наши ситуации.
Словно по договоренности, мы проводили долгие совместные вечера, в которых флирт боролся с воздержанием. Мы как бы условились растянуть возбуждение, смаковать интригу медленными глотками. Мы были где-то посередине: и не зануды, и не современные любовники, бросающиеся спариваться, не успев узнать имя. Почти к каждому вечеру Фредерик умудрялся написать коротенькую новеллу, которую затем зачитывал мне в гостиной, пока мать была на работе, у меня тогда был летний отпуск. Новеллы эти были одна другой краше – каждая так или иначе содержала историю знакомства двух молодых людей, которая вела к необузданной страсти с самыми пошлыми подробностями распутства: этим он как бы намекал на будущее развитие событий. Я не удивлялась его терпению, скорее всего, этот Дон Жуан отъедался в другом месте. Так ведь чаще всего и происходит – девушка, влюбившись, сжигает все прежние мосты, а парень, влюбившись, пускается во все тяжкие, нагуливаясь перед вступлением в союз, словно наедаясь перед Великим постом. В конце первой недели свиданий я позволила ему поцелуи, и тут мы едва не сорвались, возбуждаясь порой до предела.
