Ее поэзия всегда тяготела к мифологии и описаниям природной стихии, но с момента возвращения в Ирландию, а особенно с той поры, как Лиз осела здесь, в Западном Корке, она полностью погрузилась в древние тексты и решила написать эпическую поэму, основанную на местном фольклоре. Она объяснила, что в течение многих тысяч лет, начиная с самых ранних поселений и вплоть до семнадцатого века, Ирландия существовала как клановое общество, живущее в рамках так называемого закона брегонов. Верховные короли правили из города Тары, древней столицы в графстве Мит, но власть их нельзя было назвать крепкой и, по общему мнению современных исследователей, настоящее господство в каждом регионе почти наверняка находилось в руках глав кланов, местных вождей. Лиз и прежде писала длинные тексты, но они не шли ни в какое сравнение с масштабами теперешних задумок, и через два года после начала работы она по-прежнему чувствовала, что зашла в эту воду только по щиколотку. Но это было неважно. Освободившись от надежд на завершение своей поэмы, она оказалась, говоря языком художника, ровно там, где всегда хотела быть: ее устраивали ритм работы и то, как медленно и неуверенно она учится быть счастливой и жить, не чувствуя под собой ног.
– Когда изучаешь ирландский язык, особенно древнеирландский, важно понимать, что единственные абсолютные величины здесь – это океан и небо. А когда надвигаются дожди, даже эти определения размываются. Здесь история – это бурлящий котел фактов и преданий. Они неразделимы, и пытаться отсеять одно от другого – это все равно что пытаться соскрести масло с бутерброда. Чтобы нащупать суть ирландской культуры, нужно уступить место магии.
За окном так сильно блестела вода, что болели глаза, и при этом невозможно было отвести взгляд, и я, как часто случалось в такие моменты, пытался представить, чего может искать художник в этом пейзаже, какие он улавливает детали и черточки, которые, как правило, ускользают от меня. Передо мной все состояло из цвета: тончайшие полутона раскинувшихся полей и проблески морской линии, камней, волн и небес, – и я знал, что это тоже чудо, и признавался в собственных осечках. Потому что вода была голубой, но в то же время не голубой. Она была серой, зеленой, цвета потемневшего от времени серебра – и эти оттенки выходили далеко за пределы такого упрощенного понятия, как краски. Вода была сразу всех цветов и ни одного из них, только особенно чуткий глаз мог увидеть этот цвет, узнать и понять его. Я, как обычно, видел все очень упрощенно. Я, как обычно, был слеп к глубинам и нарративам окружающего мира.
В начале первого Мэгги предложила нам остановиться в Каслтаунбере, маленьком, но шумном городке с оживленной пристанью. Красивое место, в котором приятно погреться на солнце. Мы были рады выбраться из машины и размяться. Мы гуляли по улицам, часто останавливались возле магазинчиков с сувенирами, где мои спутницы изучали трости из терновника, вырезанные в особой небрежной манере, выбирали открытки и по очереди примеряли твидовые кепки, которые приносили им столько радости и так и просились, чтобы их купили.
Потом мы пообедали сэндвичами на подрумяненном хлебе и стаутом марки «Бимиш» в одном из пабов в начале главной улицы. Паб носил название «Хулиган», в нем царили умышленный полумрак и прохлада. Это место изо всех сил старалось выглядеть в десять раз старше, чем было на самом деле: незакрытые потолочные балки, голые каменные стены и опилки на полу – интерьер казался настолько подчеркнуто традиционным, что трудно было не относиться к нему с легким скепсисом. Но еда была добротной, а стаут и того лучше. Я выпил одну пинту, заказал вторую. Элисон и Лиз к своим бокалам особо не прикасались, а Мэгги, наш верный водитель, вынуждена была ограничиться апельсиновым соком и даже не пыталась скрыть разочарования. В другом конце комнаты очень пожилой мужчина и парень, которого можно было принять за его внука или даже правнука, мальчишка лет десяти, сбивчиво и торжественно играли на скрипках, в которых отражался свет свечей, и не обращали внимания ни на кого, кроме друг друга и музыки.
Когда мы вышли из паба в начале третьего, солнце опустилось ниже. Город заливал золотистый свет, стояла тишина. Мы пошли обратно к причалу, туда, где была припаркована наша машина, и какое-то время наблюдали за тем, как автомобили в длинном заторе по очереди и с явными затруднениями спускаются задним ходом по крутому пандусу на борт небольшого парома. Туристы из одного из припаркованных рядом автобусов группами топтались на месте, в основном это были люди среднего или пожилого возраста, если судить по акценту и самонадеянным нарядам в виде шортов и сандалий – американцы. Правда, дети и подростки тоже присутствовали, худые безучастные мальчики в солнечных очках и улыбчивые девочки-японки, которые поспешно фотографировали лодки, друг друга и огромных чаек, протягивающих крылья небу. Эти фотографии, возможно, казались в тот момент жизненно важными, но им была уготована судьба полного забвения уже через месяц или год.
