Тесть ассоциируется с летом. Наверно, потому что летом чаще приходилось работать вместе. Не часто, но чаще. Знойный день. Стерильно голубое небо, из которого льется волнообразная стрижиная песня («вииириии!»). Запах луговой травы. Доносится голос тещи, высокий, «и» – звонкая. Утопающие в синеве воздуха поля и лесополосы. Плашмя лежит зеркалящее небо водохранилище. Глазу приятно смотреть и вдаль, и на цветовой контраст, на ковер цветущего картофеля, на белую гречишную гладь. Развалиться в кресле в тени прицепа, подставить что-нибудь под ноги, чтобы не затекали, и лениво опрыскивать себя из пульверизатора. Просто наблюдать со стороны, как природа совершает магию, заставляя в едином порыве трудиться тысячи и тысячи пчел, чьей труд позже будет по дешевке обменян на сахар. В этом умиротворенном, но полном звукового хаоса раю голоса Андрея и Жорки звучат как отбойные молотки. Не потому, что громкие, а потому, что в них слишком много разрушительной эмоциональности. Такими голосами нужно штробить стены. Безумная идея стать партнерами просто обязана была провалиться на этапе обсуждения, но вылилась в многолетний эксперимент, закончившийся ссорой.
Это было движение вопреки, которое не могло не закончиться коллапсом из-за истощения моральных и психических ресурсов всех участников эксперимента. Три брата, три близнеца с детства были слишком разные по характеру. Братья, но не партнеры. К тому моменту, когда идея была озвучена, когда первые планы, смета и даже чертежи прицепа легли на листы бумаги (серая бумага зачем-то хранилась долгие годы у матери в шкафу), они уже жили каждый своей жизнью и взаимно недолюбливали друг друга. Кичились братством («мой братка») только в присутствии посторонних. После смерти матери стало понятно, что она была единственной причиной их общения, потому что уже через несколько лет после ее ухода фальшивые скрепы стали невыносимой ношей. Но и эти отношения можно было сохранить на расстоянии, если бы не отягчающее обстоятельство – наследство.
Сурен подходит к своему гаражу и с недовольством осознает, что с рассуждений о тесте незаметно соскользнул на больную тему о братьях. В какой момент? Мельком восстанавливает в воображении только что виденные воспоминания полевых работ, но проваливается глубже – к тяжелому удару железного забора, к холодному гвоздю, к легкому движению занавески.
Нельзя не думать о том, о чем не хочешь думать.
Извлекает из кармана ключ, вставляет в замок и проворачивает. Толкает ладонью тяжелую и холодную калитку. Она уходит внутрь, как подбитая мишень в тире. Дневной свет тут же ложится на белый багажник и хромированный бампер.
Уже больше года прошло, как ее купил, но до сих пор не нарадуется. Взял новую, из салона. Чистое удовольствие. При случае Сурен с гордостью вспоминает, как они ездили со Стасом (он еще хромал после аварии) выбирать машину, с пробегом, взамен старой. Стас буквально затащил его в салон. «Просто посмотреть». Ну и с порога Сурен влюбился в эту. Блестит как стекло, все в ней ладно, зазорчик к зазорчику. Новая. Ну да ладно – облизнулись и хватит.
– А сколько, – говорит, – батя, тебе не хватает?
– Полтинника, сынок.
– На, держи.
И достает из кармана.
Ох, как он тогда обрадовался. Нет-нет да от воспоминаний навернется слеза. Получить такой подарок от сына бесценно.
Перешагивает порожек. Пахнет сыростью и маслом. Рывком тянет изнутри ворота на себя, чтобы ослабить давление и вытащить верхнюю задвижку. Делает то же самое, чтобы вытащить нижнюю задвижку. Ворота с облегчением выдыхают. Распахивает обе дверцы настежь. Правую фиксирует упором задвижки в землю. Замечает вдалеке фигуру тестя, тянущего за собой тачку. При виде свисающей с балки «заячьей» петли вспоминает про вчерашний случай, видит ночные образы идущего против ветра охотника и уютную ночевку в спальном мешке возле костра, вспоминает про Альбертыча и смех жены.
И смех жены – с легкой издевкой, безобидной, но с осадком – замещает рассуждения о братьях. Она знает его слишком хорошо, чтобы с легкостью смеяться над его планами. «Будешь на голубей с балкона охотиться».
Садится за руль, запускает двигатель и осторожно выезжает задним ходом, дважды почувствовав кочку у основания ворот.
Созидательная сила самокритики угасла в нем с возрастом. Уже давно наступил этап принятия. На мнение окружающих плевать. И только жена, после череды пройденных рубежей совместной жизни, в которых эмоциональный маятник качался от одной крайности к другой, только жена осталась последним хранителем его честолюбия. Посмеялась? Значит, не верит. Имеет основания. Наверно, он и сам в себя не верит. Признаться себе в своей слабости, в пустом «прожектерстве» не велика потеря. Признаться в этом ей – что-то вроде мелкого предательства ее ожиданий.