– А ничего, что его прав лишат за оставление места ДТП?
– Нет-нет, там же речь о том, что зять задним числом оформит аварию, но его виновным не укажет. Виновного якобы установить не удалось.
– Какой засранец! – Сурен наконец понимает коварную схему.
По всему ясно, что Альбертыч уже слышал эту историю. На возмущение Сурена он одобрительно кивает, растягивает губы в дырявую улыбку.
– Вы с ним действительно давно знакомы?
– Представь себе, почти сорок лет в одном доме живем.
– Он же на преступление вас толкает.
– Сурен… – Леонид Васильевич запинается. Широкая улыбка обнажает нестройные ряды поживших зубов, глубокие морщины, как дужки очков, тянутся за самые уши, глаза добрые и спокойные. – Мы с Рустамом Альбертовичем, – касается локтя Альбертыча, – принадлежим к поколению людей, чью совесть и самомнение изнасиловали и вывернули наизнанку Ленин, партия и комсомол. И Пал Андреич тоже пострадал, но он был по ту сторону баррикад. Понимаешь, да?
Сурен кивает, но не понимает.
– В общем, решили, как решили. Пусть делает. Тем более что он не отбрехивается. Я ему чеки покажу, если не хватит, попрошу доплатить.
Леонид Васильевич как лебедь складывает обе руки за спину.
Дурацкая история. Что тут добавить, когда рассказчик предельно ясно обозначил свои возможности к сопротивлению.
– Ну, главное, чтобы доплатил… – только и остается сказать Сурену.
– Ты расскажи, как он дату перепутал, – напоминает Альбертыч.
Конечно! Самое главное забыл. Голова соломенная – стучит себя по лбу Леонид Васильевич.
– Принес он мне свои бумажки, – касается пальцами нагрудного кармана Сурена. – То есть мои, – этими же пальцами теперь касается своей груди. – Я их на месте проверил. Вроде в порядке. А жена потом досмотрелась, что он дату рождения перепутал. Десять лет мне скинул, – начинает смеяться и опять трогает Сурена за локоть, точнее, опирается на локоть, чтобы не завалить свою согнутую фигуру носом вперед.
– Епрст. Пусть переделывает.
– Да не… У меня ведь жена в страховой работает, – делает многозначительную паузу, смотрит из-под толстых, как проволоки, бровей. – В общем, бумажки примут как есть, а в базу введут корректную дату. Бог с ним, не хочу больше связываться.
Леонид Васильевич вновь складывает руки за спину и по-родственному добро улыбается, как бы давая понять, что на этом рассказ окончен. Сурен тянет многозначительное «Да-а-а», качает головой, улыбается, мол, ну и вляпались же вы, Леонид Васильевич.
Альбертыч кивает на дверь:
– Первый пошел.
Толпа у дверей качнулась, подтянулась, заволновалась и изрыгнула из себя модника в длинном коричневом пальто и ярком красном шарфе, повязанном французским узлом. Не стараясь защититься от назойливых таксистов, выкрикивающих названия разных городов, он держит голову как можно выше, шагает быстро и твердо, улыбается широко. Завидев знакомого, стоящего поблизости, вскрикивает от радости и через секунду ударяется в его объятия.
Таксисты условно выделяют три волны идущих из зоны прилета. Первая – это те, что выходят раньше всех и без багажа. Как правило, это мужики представительного типа (чиновники или бизнесмены), а также обоих полов прилетевшие на похороны. И тех и других чаще всего встречают.
Вторая волна начинается минут через десять, после запуска багажной ленты. Это основная масса прилетевших. В пиковый момент, длящийся до четверти часа, в том месте, где таксисты пропускают через свое сито пассажирский поток («на дверях»), концентрируется больше всего шума, движения и энергии. Самая горячая пора для работы.
Третья волна – запоздалое меньшинство. Как правило, это большие компании (караван в сотню верблюдов идет со скоростью самого медленного) и пассажиры с негабаритным багажом (чаще – лыжники и сноубордисты). Этих пассажиров таксисты любят больше всего, потому что их не встречают, в общественный транспорт они не торопятся, а машин официальных такси зачастую на них не остается.
Таксисты занимают свои позиции. Фиксированного места, понятно, ни у кого нет, но многие удобные – или любимые – локации рано или поздно появляются у каждого. Сурен становится в пяти метрах от двери, с правой стороны относительно движения пассажиров. Тут же Олег и Семен.
Из дверей выходит полная женщина, в траурном черном платке, с красными глазами, под руку с тощим мужиком. В толпе с разных сторон, без напора и, скорее с целью размять голос, раздаются выкрики:
– Такси. Пятигорск. Ставрополь. Такси недорого. Нальчик. Куда надо? Такси, уважаемые. Такси…
– Черкесск, – громко говорит Сурен, хотя по поведению пассажиров понятно, что их встречают.
Только они прошли, Женька, пользуясь короткой паузой, начинает широким жестом левой руки изображать ловящего рыбу медведя. Тут же оглядывается по сторонам, видел ли кто его пантомиму, и, встретившись взглядом с Суреном, довольно смеется.