Сурен вспомнил Ленку. Хорошо вспомнил. Улыбнулся. Продолжает: рассказывает, что она встречалась с его другом Игорьком. Удивительно аппетитная была девчонка. В те времена она была налитая, как инжирная хурма, поэтому казалось, что однажды пуговицы ее блузки могут лопнуть от напряжения. Все Игорьку завидовали.
Сурен вдруг замолкает. Он вспоминает даже не саму Ленку или Игорька, а то ощущение жизни, когда все были молоды и беззаботны.
В общем, продолжает он, раньше они с друзьями сиживали летние слюнявые вечера в том дворе. В итоге Ленка «залетела». Причем не от Игорька. Родила и обабилась. И из налитой инжирной хурмы превратилась в патиссончик.
Сравнение с патиссоном веселит Михаила.
– Он же такой округленький, сбитенький, – не отпуская руль, Сурен разводит в сторону локти и надувает щеки, – но с лишними подбородками вокруг талии, – показывает наросты вокруг руля.
Последнее сравнение вызывает у Михаила еще больший восторг. Он хохочет, хлопая по дипломату. Сурен смеется вместе с ним.
Тем временем они мчатся в сторону Пятигорского шоссе и не обращают внимания ни на слоистый пирог полуденного неба, разлинованный к этому времени суток всеми оттенками сизого, ни на бородавчатые наросты окружающих гор, ставших привычной частью окружающего пейзажа, ни на умиротворенные перекаты холмов и перелесков, радующих глаз иного туриста.
Михаил тыльной стороной руки вытирает лоб и поправляет прическу. Несколько раз как будто порывается что-то сказать, но отворачивается к окну. Вдоль дороги тянется георешетка, укрепляющая склон над обочиной. Скользящие мимо окна ряды плоских булыжников гипнотизируют взгляд. Михаил цепляется рукой за потолочную ручку, но тут же отпускает. Садится полубоком к Сурену.
– Обожаю я, когда люди так просто и легко могут рождать интересные образы. Приземленные, настоящие, так сказать. «Патиссончик с подбородками». Это прелестно.
– Да брось ты. Удачно слово просто подвернулось… – скромничает Сурен, хотя комплимент ему приятен. – Но таланты в наших рядах имеются. Есть у нас пацан в аэропорту, шутник такой, что мама дорогая.
– Чувство юмора – это тоже ценный талант, особенно если шутки не обидные. Но я про другое, про образы. Вот Набоков однажды сравнил нарождающийся месяц на небе с обрезком ногтя. Красиво, а? Я в прошлом учитель русского и литературы, так что не пугайтесь моих филологических рассуждений. Просто вы сказали – патиссончик, а это ведь очень точно. Да, грубовато, и даже обидно. Но с образной точки зрения очень сильно. Ленка тут же приобрела конкретные черты. Сказали бы – толстая, так она бы осталась одной из миллиона других толстых. А патиссончик, он… – посмаковал слово губами, – он особенный! Или вечер назвали слюнявым. Вечер бывает разным. Темным, холодным, долгим. Но вы сказали «слюнявый вечер», и в моем воображении такая глубокая картинка нарисовалась – поцелуи, слюни, вкус чужого языка, потные объятия. Много-много всего нарисовалось из личного опыта, из личных воспоминаний, понимаете?
Сурен смеется. То, что шутка про патиссон Михаилу понравилась, он понял, но то, что тот пустится в подобные рассуждения, – неожиданно. Когда Михаил замолкает, Сурен спрашивает, продолжает ли он работать учителем.
– Нет, с этим завязал. Устал, выдохся. Может, если бы остался в родном селе, то все так бы и шло по накатанной. Но нет. Не хочется. Надоело. Слава богу, сын и дочь помогают, поэтому если и работаю, то только себе в удовольствие.
Такие рассуждения отзываются в душе Сурена. К своему полувековому юбилею наелся он этой баранки (стучит ладонями по рулю) до тошноты. Тоже хотел бы заниматься любимым делом в удовольствие. Чем бы занялся? Огородом. Сажал бы, копал, ковырял, а все, что за забором, – гори синим пламенем. А чем занимаешься-то в свое удовольствие, спрашивает он Михаила.
– Книгу пишу. Да, представьте себе. О любви, о чем же еще? Все книги о любви. К женщине, к родине, к деньгам, но обязательно о любви. Смысл жизни нашей в любви. В Библии так и сказано: Бог есть любовь, и пребывающий в любви пребывает в Боге, и Бог в нем. Вы христианин или мусульманин?
Третий человек за неделю его об этом спрашивает. Первый – нищий на рынке в образе Ходжи Насреддина, с витилиго. Рваный белый узор неравномерно окрасил его лицо, и было ощущение, что он в процессе сбрасывания старой кожи. Сурен покупал хычин, как вдруг тот схватил за локоть и спросил, мусульманин ли он, а получив отрицательный ответ, попросил купить еду. Женщина за прилавком недобро посмотрела на попрошайку, но Сурен показал ей два пальца – два хычина.
А второй вопрос был от Мунира – соседа по гаражу. Они встретились по дороге, завели на ходу разговор, и в какой-то момент тот спросил, кто Сурен по национальности. «Мать русская, отец армянин, так что я как маугли – полукровка», – пошутил Сурен. «Значит, мусульманин?» – уточнил Мунир, и был удивлен, когда узнал, что армяне христиане.
– Христианин, – отвечает Сурен Михаилу.
– Впрочем, никакой разницы. В основе всех религий любовь…