В это время они подъезжают к повороту на Лермонтов. Сурен пропускает несколько встречных машин и сворачивает налево.
– Любовь-морковь?
– Это неважно. Но в общем и целом все во благо семьи.
Ясно-понятно. «Не мое дело», – думает Сурен. Разгоняет автомобиль. Собой доволен, а что там за шашни у этого на стороне – плевать.
Вспоминает шутку Олега про адюльтер по-корейски. Мелькает образ хилого Цоя, смеющегося, высохшего, как обезвоженный монах в Киево-Печерской лавре. У Альбертыча такие же впалые щеки. Вот и Шелудивая – бородавка, не иначе.
В кармане вибрирует телефон. Стас? Достает. Так и есть: «Отлично, перезвоню потом». Убирает телефон обратно.
Гора Шелудивая. Какое ужасное название. В ней ли дело, или в этих высаженных вдоль дороги рядах деревьев, как паутина липнущих к небу своими ветками, или в этом убогом заезде в город, с камышами, кустами, бетонными заборами, но атмосфера для Сурена в этом городе отравлена. Здесь даже асфальт по-другому шумит. Наимерзейший городишко.
Отвлекается от приступа эмоций на Михаила. Смотрит на его колени, на шляпу, на стрелку левой штанины, на белые маленькие руки, сцепленные пальцами в замок, на кольцо на мизинце (с этого ракурса не видно обручального кольца), на рукав куртки, на выбритый профиль.
Все это время Михаил смотрит в окно, но словно чувствует взгляд Сурена и оборачивается. Сурен неловко улыбается. Кивает в сторону горы. Тот переводит взгляд в указанном направлении, но не понимает, о чем речь.
– Шелудивая. Гора. Это ж надо было такое название ей дать.
Обмениваются репликами, но все как-то внатяг. Оба чувствуют, что наметившаяся искренность после признания Михаила рассеялась. Михаил достает телефон и начинает пикать кнопками.
Тем временем они проезжают по Комсомольской улице мимо Лермонтовского колледжа, вдоль унылых заборов и достигших пика своей зрелости тополей. Переезжают через давно не используемые железнодорожные пути. Красно-белый шлагбаум навсегда замер на без пяти двенадцать. В нескольких метрах от дороги, за канавой, лежит уставший от жизни тротуар.
Дальше – две автобусные остановки. У той, что справа, в прошлой жизни они со Славкой влетели на мотоцикле в елки. Славка тогда на месте падения нашел деньги и умудрился при куче свидетелей спрятать их в носок. В тот вечер они их и прогуляли. Уже не вспомнить, сколько там было, но им хватило.
Поворот налево – на Патриса Лумумбы. За счет оригинальной архитектуры домов, продуманного озеленения, строгости линий и своей лаконичности эта улица имела все шансы стать украшением Лермонтова, но стала его пенсионным удостоверением.
Еще момент, и они у цели.
– Этот?
– Ага, только лучше с той стороны.
Последний маневр, и передние колеса упираются в бордюр. Михаил тянется за кошельком. Сурен оглядывает знакомый двор. Деревья разрослись. Пропали кусты у детской площадки. Не стало орешника, под которым была лавочка.
Дает без сдачи. Жмут руки. За патиссончик отдельное спасибо. И за страшный рассказ тоже. Указательным пальцем в небо – заострил внимание.
На здоровье, ради бога, всегда пожалуйста, удачи с книгой.
Хотел было пошутить про секрет от жены, но шутка так и не родилась. И даже про шляпу не добавил. Замер, наблюдая, как Михаил неуклюже вылезает из салона, путаясь в последовательности вытаскивания ног и дипломата.
Хлопает дверью. Уходит.
Сурен достает из кармана наличку. Добавляет к ней новые купюры. Складывает общее целое пополам и убирает в карман. Задним ходом возвращается на Лумумбу.
Последний километр до дома. Около полугода там не был. Старался лишний раз не надоедать сыну наездами. Не хотелось мешать ему строить личную жизнь. И сейчас, двинувшись с места, почувствовал, что это движение на сопротивление. Как же не хочется встретить ни Жорку, ни Андрея. Быть бы подальше от этого дома, забора (холодный, хлопает) и воспоминаний. И от самого Лермонтова тоже. Каким был этот город чужим, таким и остался.
Приятные воспоминания о Лермонтове связаны с первыми годами жизни здесь, то есть сразу после армии. Эти воспоминания – как старые фотокарточки, – они вроде бы есть, ты вроде бы на них запечатлен и вроде бы даже помнишь, при каких обстоятельствах они были сделаны, но при этом не можешь отделаться от ощущения, что было это не с тобой и воспоминания не твои. Это было время клеша, «авиаторов» и волос до плеч. Время кильки в томате и завышенного самомнения. Время влюбленности. Но ты ли на этих фотокарточках такой модный?