Михаил продолжает говорить про любовь, которой наполнен этот мир, и Сурен задумывается, не сектант ли он, уж слишком много в единицу времени слов о любви. Ловит взгляд Михаила (нет ли там горящего сумасшествия?) и ждет проповеди (самое время), но Михаил проваливается в космическую пустоту, которую земляне не могут осознать из-за ограниченности своего воображения, и вдруг замолкает, потеряв мысль.
– Понятно. А сюжет у книги есть?
Тот как проснулся. Проморгался.
– Сюжет есть, конечно. Точнее – нет. Там есть действие, у которого, на первый взгляд, нет логики. Есть главный герой, лирический персонаж, он куда-то идет, что-то делает, с кем-то разговаривает… Живет своей будничной жизнью. Без прикрас, без потрясений. Но то тут, то там всплывают какие-то подробности его биографии, бытовые детали, прочие мелочи, и к концу книги складывается полноценный образ человека. Банального, как три копейки. А суть книги в том, чтобы в будничном показать истинное. А все истинное, как известно, прекрасно.
Сурен слушает, но понимает, что ничего не понимает.
– Но действие какое-то все-таки происходит?
– Происходит. Но не в действии дело, понимаете? Как бы объяснить? Вот есть, например, сапожник. Он живет своей жизнью. На первый взгляд, посмотришь: мужчина пенсионного возраста, посредственного достатка, выпивающий, с некрасивыми руками и скверным характером. Ничего особенного, в общем. Но это только на первый взгляд. Так его видит в маленькое засаленное окошко торопящаяся на работу клиентка, которая принесла на починку туфли. Но если посмотреть на сапожника с другой стороны, с человеческой, с личностной, посмотреть внимательно, не торопясь, как художник смотрит на картину, как филателист разглядывает редкую марку или лепидоптеролог изучает рисунок крыла редкой бабочки, то самый обыкновенный сапожник вдруг превращается в оригинала, ничуть не менее ценного, чем какой-нибудь кусок балтийского янтаря с застывшей внутри мушкой. Потому что внутри этого сапожника есть своя мушка, которая незаметна торопливому глазу, и руки у него хоть и мозолистые, но искусные, и на язык он может быть грубоват, зато добросердечный и отзывчивый. В общем, идея в том, чтобы изобразить самого обычного человека и заставить читателя его полюбить, со всеми его недостатками.
Михаил поджимает губы – такая, мол, история.
Сурен кивает и тоже поджимает губы – мол, понятно. И следом спрашивает, почему именно сапожник?
– Это просто пример для вас. История не про сапожника, – касается пальцами края шляпы, дважды безуспешно облокачивается на покатую дверную панель. – Про школьного сторожа история. Обычного школьного сторожа.
– С элементами автобиографии?
– Нет-нет. Ну, разве что, может, воссоздаю какие-то школьные интерьеры, – кадрирует в воздухе воображаемую картинку, – какие-то детали классов, рисунки линолеума, общие черты школьников. Но нет, история не про меня. Про сторожа. Простого школьного сторожа. С его воспоминаниями, слабостями и надеждами. И вот хочется больше ярких образов, понимаете, словесных оборотов. Думаю, что украду у вас «патиссончика». У меня там что ни учитель, то патиссончик, – смеется.
– Рад был помочь, – говорит Сурен. Писательство, говорит, это отличное хобби. Но слишком оно благородное, «не для нашего ума». Чукча не писатель, чукча читатель. Рассказывает, что он любит книги исторические, особенно про освоение Сибири, про экспедиции на Северный полюс.
Говорит и краем памяти вспоминает те два тома «Угрюм-реки», которые стоят дома на полке, справа от телевизора, выделяясь своими матерчатыми корешками с выцветшими буквами на фоне свежих книг с глянцевыми обложками. Младший сын нет-нет да упрекнет его, что тот не читает. Сурен ему отвечает, что теперь не до книг. Раньше много читал, особенно про Сибирь. «Угрюм-рекой», говорит, зачитывался. «Ну и о чем она?» А Сурен и не помнит о чем. Как отшибло. Что-то про Сибирь, про золотопромышленников, кажется. Про сплав леса тоже было, кажется. «Не помню, сын, не помню, но книга хорошая, почитай».
– …«Угрюм-река», опять же, – говорит Сурен.
– Шишков прекрасен, да, – согласен Михаил. Глубоко кивает. Смотрит на дорогу, на пыльный зад впереди идущего фургона, на котором пальцем написано, что это не пыль, а загар.
Сурен обгоняет этот фургон.
После паузы Михаил спрашивает («А вот, кстати…»), может ли Сурен рассказать ему интересную историю из жизни таксиста. Возможно, Михаил использовал бы эту историю в своей книге, потому что в сюжете есть момент, когда сторож вспоминает, как по молодости пришлось на такси догонять свой поезд Сочи – Москва, и было бы здо́рово дополнить эту часть интересным рассказом.
Сурен задумывается. Говорит, что будни довольно однообразны. Поездов догонять не приходилось. Аварии бывают… Поломки разные… Нет, в салоне никто не рожал. И преступников не догонял… Была история, что прилетел клиент с Дальнего Востока, денег у него с собой не было, и он предложил заплатить красной икрой. У него ее был целый чемодан. Да, согласился…