Автомобиль катится по знакомым чужим улицам. Время как крупнозернистая наждачная бумага прошлось по воспоминаниям, оставив из них лишь самые объемные, да и те, если приглядеться, могут оказаться ложными. Сурен и не приглядывается. Ни сейчас, ни вообще. Когда-никогда может обратить внимание на все еще растущий орех за забором углового дома на соседней улице, с которого Пашка Губарь упал и сломал позвоночник. Или взглянет на окна одного-другого старых знакомых, за которыми, возможно, эти знакомые уже тысячу лет не живут. Это не проверить, потому что ни с кем связь не поддерживает. Или на общежитие посмотрит, которое раньше (и теперь, и каждый раз) напоминает Сурену палубы пассажирского лайнера. Или – на какое-нибудь архитектурное новшество, например магазин, вдруг выросший на свободном клочке газона. Обратит внимание, сверит увиденное с фотокарточкой из прошлого, не сделает никаких выводов и переключит внимание.
Катится вперед. Поворот. Еще поворот. Мысленно он не здесь, не в машине, а в ближайшем будущем – уже у дома, у забора.
Есть два сценария: либо кого-то из них встретит, либо нет. Ни тот ни другой разговаривать с ним не будут. В худшем случае Жорка может сидеть, стоять, курить возле калитки, но вряд ли заговорит, просто отвернется. Андрея же в это время там быть не может – он живет в другой части города, в многоэтажке.
А если заговорит? Он уже намекал Стасу, что крышу нужно починить. Если спросит про крышу? Плевать. Остановлюсь, выслушаю с каменным лицом и пойду дальше.
Сурен поднимает и опускает брови. Растягивает губы в улыбке. Расслабляет лицо. Смотрит на себя в зеркало – проверяет, как выглядит его невозмутимость. И опять стреляет вчерашняя мысль: лицо стало чужим, неродным – тяжелое, восковое, уставшее. И с усами что-то творится.
Финишная прямая. Улица ползет вверх, плотно уставленная одноэтажными домами, выглядывающими из-за заборов. Отсюда не видно, но вот за тем прерывающимся бордюрным рядом по левую руку – последний поворот. Ага, за этим самым. И яма эта вечная на повороте. Вот и дом. Накатом к нему. Останавливается напротив калитки. Вот здесь. На улице никого. Занавески задернуты. Прекрасно.
Здравствуйте, родные пенаты.
На дом не смотрит, хотя окна так и манят.
Нужно вести себя беззаботно. Задержаться перед машиной. Напротив его окон. Если смотрит, то пусть рассмотрит. У меня все хорошо, пусть не переживает. Я не спешу. Смотрю на машину. Хороша красотка. Все с ней в порядке. А теперь к калитке. Не спеша. Руку в карман, за ключом, расслабленно, легко, вот так. И не поддаваться на провокацию окон.
Руку в щель. Калитка холодная. Гвоздь на месте. Захватывает указательным и средним пальцами – и от себя. Раз, два. Гвоздь вылезает из паза и отпускает натяжение. Прикрыть за собой осторожно. Чтобы не хлопала. Как у той, в поселке, – ударила, сотрясла вселенную. За калиткой длинный проход вдоль дома прямо под «его» окном. Там наверняка и занавеска есть, но глаза не поднимать. Можно смотреть на соседский «москвич», гниющий за рабицей.
Раз, два, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь, девять, десять, одиннадцать, двенадцать, тринадцать шагов до крыльца. И еще – раз, два, три, четыре, пять, шесть ступенек вверх. Этого места из Жоркиного окна не видно – слишком острый угол.
Находит на связке нужный ключ, открывает дверь и проваливается внутрь.
Тепло. Пахнет сигаретами и химией: дезодорант, одеколон?
Сразу, не разуваясь, оглядывает коридор: чисто. На вешалке несколько курток – все Стаса. Обувь убрана на полку. Дальше, вглубь, вдоль шифоньера, разобранная гладильная доска, на ней утюг, свесивший хвост. Дверь в комнаты прикрыта.
Направо от порога – кухня. В раковине – посуда, на столешнице – кухонное полотенце, на столе – корзинка с конфетами.
Разувается. Вешает куртку.
Время: начало первого. Следующий рейс в два. Чуть больше часа у него есть.
Проходит в кухню. Светлая, просторная. Сурен сам пристроил ее к дому. Гордится этим.
Судя по посуде в раковине (сковородка, тарелка), Стас что-то жарил. Яичница? Открывает холодильник. Колбаса в пакете. Подъеденный брикет масла. Банка сметаны. Банка консервов. Банка соленой капусты. Несколько свежих помидоров и огурцов. В двери: яйца, гнутый пакет майонеза, зеленый лук, горчица, варенье. Открывает морозильник: пачка пельменей, сало. На полке с часами стоит полупустая бутылка коньяка. Проверил мусорный пакет под раковиной – ничего необычного. Следов женского присутствия нет.
Открывает шкафчик для посуды. Там несколько тарелок и с десяток разноразмерных и разноцветных кружек, как если бы их принесли несколько случайных людей. Единственный бокал (остальные разбил?) забился в дальний угол, боясь своей хрупкости, а по щеке – слезные потеки.
Увлеченный розысками, Сурен проходит в зал, минуя ванную с котлом. Сторона дома теневая, поэтому в окно хорошо видны освещенные дневным светом грядки, садовые деревья, подсобные постройки. Задняя часть двора делится с Жоркой, поэтому он может в любую минут пройти мимо окна и заглянуть внутрь. Отсутствие приватности вызывает дискомфорт.