Остановить Мор — долг Серых Стражей. Но они ведь не только Стражи, они — люди с душой и сердцем. Для кого они спасают этот мир? Если после Мора другие продолжат страдать из-за их решений, то для чего это было? Мор — не единственная беда и гибель этого мира.
Элисса знала, что правильно, но решать трудно. Поступать правильно и поступать практично — такие отличные друг от друга вещи. С каждым разом решения Стражей становились всё более неоднозначными. Это не пугало, но оседало на плечах всё тяжелевшей ношей.
Алистер не спорил. Он изначально решил, что не стоит становиться чудовищами, подобными порождениям тьмы и тем, кто бросает свою семью и подчинённых им на съедение. Решить это для себя было легко. Но постепенно Алистер начинал понимать Элиссу, видеть, что она мыслила глубже… и оттого всегда больше страдала от принятых решений. Как он мог раньше всё взваливать на неё? Как тяжело ей было все эти месяцы?
Хотя муки выбора Элиссы передались и ему, Алистер попытался сказать как можно увереннее:
— Мы уничтожим Наковальню. Пусть мы не можем да и не обязаны думать обо всех угрозах для мира, но, по крайней мере здесь и сейчас можем предотвратить одну. А уж с Мором мы как-нибудь разберёмся с помощью других армий. Ради этого мы не должны насильно отправлять на смерть ни гномов, ни людей. Серые Стражи их защищают.
Пусть в глазах других и его собственных это будет его решение. Алистера. Он уже понял, что Элисса думает так же и сказала бы то же, а потом снова мучила бы себя сомнениями. В этот раз Алистер возьмёт их на себя… и колдунья опять налетит с упрёками и недовольством, но пусть на него, а не её.
Элисса кивнула.
— Наковальню нельзя использовать. Только не такой ценой. Прости, Огрен.
— Может, хоть ненадолго отдашь? — попросил гном. — Посмотри на Бранку. Она же явно не в себе. Может, если она эту железку получит, то успокоится, и мы сможем поговорить?
— Она намеренно погубила столько родичей, что я не поверю, будто она сможет использовать Наковальню во благо. На такой риск мы не пойдём, — без эмоций ответила Элисса.
— Раз так, я сама заберу Наковальню! — заявила Бранка и достала из походного мешка за спиной покрытый рунами жезл.
Он внезапно засветился, и Каридин вдруг упёрся ногами в пол, словно его тянула вперёд непреодолимая сила, и он изо всех сил старался остаться на месте. Другие големы начали двигаться и угрожающе зарычали на отряд Стражей.
— Что ты на это скажешь, Каридин? Ты не единственный мастер-кузнец на свете!
— Жезл управления! — в ужасе воскликнул Каридин. — Друзья, помогите мне! — обратился он то ли к Стражам, то ли к другим големам.
Из последних сил и воли он дотянулся сознанием до некоторых из них и призвал на помощь как их создатель. Иные не смогли противиться жезлу, другие встали на защиту Каридина, и своды пещеры сотрясли тяжёлые удары каменных гигантов.
Пыль, веками копившаяся в пещере, вздыбилась. И без того душный густой воздух стал нестерпимым. Серые Стражи закашлялись и обнажили оружие, но сил на новую битву у них уже не было, они лишь могли отвлекать на себя внимание враждебных големов, пока друзья Каридина загоняли противников на край выступа и сбрасывали их в лаву, других вбивали в стену и заваливали камнями, и били, били, пока тела големов не крошились и не ломались под ударами таких же бессмертных, как они сами.
Шейла изо всех сил защищала Каридина, который так и держался, чтобы не обратиться против своих соратников. Против шести враждебных големов у него было только четыре каменных защитника, и Шейла намеревалась стать полноправной пятой, как когда-то в давние времена, память о которых смутно начала проступать во время боя.
Шейла была на две-три головы ниже своих врагов, потому что маг её уменьшил, но магические кристаллы давали ей силы обжигать и охлаждать противников, усиливали её удары, и, испуская волны энергии, голем ревела так, что с потолка падали камни.
Огрен кинулся к Бранке, как только начался бой, и едва отскочил от нацеленного ему в голову удара булавой.
— Чокнутая баба. Смотри, куда бьёшь! — возмутился он, но Бранка продолжала атаковать так, будто собиралась убить его и всех, кто встанет на её пути. Она никогда не была воином, но два года на Глубинных тропах закалили её, а сильные руки, привыкшие к тяжёлому молоту, били с большой мощью.
Огрен сдерживался, хотя даже бои на Испытаниях до первой крови, не выматывали его так, как сейчас. Он не мог выпустить ярость, чтобы не убить Бранку, не мог перенаправить мощь её ударов на неё саму, иначе она сломает себе челюсть. Он мог лишь обороняться и продолжать взывать к рассудку той, кто давно рассудок потерял.
