Заметно влияние авторитетных предшественников на статьи А. И. Рогова и Б. Н. Флоря[726], вносящие, на мой взгляд, мало нового в толкование проблемы Русской земли в древнерусских источниках, на государствообразующие процессы на Руси. Оригинальной представляется статья В. А. Кучкина, в которой он чуть ли не с математической точностью вычислил по летописи города и сёла, входившие в южную Русскую землю. Учёному оказалось достаточно одного-единственного (часто неопределённого) летописного упоминания о том или ином поселении как русском, чтобы включить его в Русскую землю. Подобный формальный, скорее формалистический, метод исследования позволил В. П. Кучкину отказаться от традиционного и доказанного всем громадным комплексом свидетельств источников взгляда на Русскую землю Юга как на объединение Киевской, Черниговской и Переяславской земель.
В. А. Кучкин пришёл к удивительному и, на мой взгляд, ошибочному выводу, будто бы давняя Русская земля «простиралась не в меридиональном, а в широтном направлении. Её большая часть, располагавшаяся в правобережье Днепра, занимала главным образом водораздел, отделявший бассейны Припяти и Западного Буга от бассейнов Южного Буга и Днестра. На западе Русская земля достигала верховьев Горыни и Западного Буга»[727]. Знатока летописей и исторической географии Древней Руси В. А. Кучкина почему-то не смутило то обстоятельство, что очерченный им регион, в частности верховья Горыни и Западного Буга, начал заселяться и обрастать городами в основном в XII в., тогда как южная Русская земля была образованием, существовавшим по крайней мере в VIII–IX вв.
Удачно и остроумно полемизируя с В. А. Кучкиным, молодая исследовательница И. В. Ведюшкина разумно предложила прежде всего отказаться от попыток определить точные границы южной Русской земли[728]. Она справедливо подчеркнула условность, с одной стороны, и географическую неконкретность — с другой, самого понятия «Русская земля». Поэтому, считает она, не стоит увлекаться статистическими выкладками на предмет того, какие города и сёла входили в южную Русскую землю, а какие — нет. И. В. Ведюшкина предметно и убедительно анализирует факты использования в памятниках письменности XI–XIII вв. и узкого и широкого смысла названия «Русская земля». Для этого она привлекает новые источники, свидетельства эпиграфики и сфрагистики[729], что делает её работу особенно ценной.
Из конспективно изложенных мнений предшественников в изучении проблемы складывается впечатление о колебаниях и расхождениях в понимании летописцами понятия «Русская земля» в различные хронологические периоды. Вначале, в IX–XI вв., его смысл был весьма узким: под Русской землёй понимали только Южную Русь, да и то без Погорины, Галичины и Волыни. Затем это понятие стало распространяться на все восточнославянские земли (по наблюдениям учёных, в конце XI или в начале XII в.), но вскоре после этого его значение сузилось до очертаний старой Русской земли, т. е. Киевщины, Чернигово-Северщины и Переяславщины. На самом деле мнения учёных по этой теме не были столь единодушными. Но все названные выше историки придерживались подобного понимания территориально-хронологического развития термина «Русская земля». Например, такой авторитет, как Л. В. Черепнин, считал, что с самого начала это понятие имело общерусское значение.
Прежде чем рассмотреть динамику расширения и суживания понятия Русской земли и попытаться объяснить причины этого явления, стоит показать, что оно всегда употреблялось древнерусскими книжниками в двух смыслах: широком и узком. Начну с древнейших летописных текстов.
В этногеографическом введении к «Повести временных лет» после рассказа о Полянских князьях Кие, Щеке и Хориве, сидевших в своём граде Киеве, говорится: «И по сих братьи держати почаша род их княженье в Полях (Троицкий список „Повести“ даёт более точное чтение: „в Полянех“. —
В приведённом отрывке «Повести временных лет» восточнославянские племена-княжения выступают уже как своеобразная конфедерация этих протогосударственных образований, объединённых славянским языком[731].