Существуют и другие случаи употребления летописцами XI в. упомянутого термина в самом широком понимании. Однако, согласно моим наблюдениям, название «Русская земля» в памятниках письменности того времени всё же чаще выступает в его узком значении: Киевщина, Черниговщина, Переяславщина.
Начало XII в. не внесло принципиальных изменений в понимание летописцами словосочетания «Русская земля». Разве что всё чаще оно употребляется ими в узком значении — применительно к южнорусским, но без Галицкой и Волынской, землям. В 1103 г. киевский князь Святополк Изяславич и переяславский — Владимир Мономах съехались на снем, чтобы обсудить план похода на половецких ханов. Когда Святополк согласился с предложением Владимира пойти вместе на кочевников, последний молвил: «То ти, брате, велико добро створиши земле Русскей». По их призыву собрались черниговские и несколько других южнорусских князей. «Половци же слышавше, яко идеть Русь, собрашася бес числа и начата думати»[755].
Важно отметить, что в Киевской летописи времён княжения в Киеве Владимира Всеволодича Мономаха и его сына Мстислава (1113–1132) встречаем лишь узкое значение термина «Русская земля»[756]. Напомню читателю, что и Владимир и Мстислав были последними киевскими князьями, сумевшими сохранить под своей рукой все древнерусские земли. По моему мнению, узкое толкование киевским летописцем первой трети XII в. понятия Русской земли отвечало её тогдашнему политическому статусу.
Ведь Владимир Всеволодич Мономах объединил под властью Киева Древнерусское государство, обнаружившее тенденции к разделению на отдельные княжества после смерти Ярослава Мудрого. Киевский летописец правомерно рассматривает южную Русскую землю первой трети XII в. в качестве средоточия политической, общественной и культурной жизни восточных славян того времени, поэтому сосредоточивает своё внимание на ней.
Рискну высказать предположение, что в глазах книжников эта южная Русская земля (в узком понимании термина) олицетворяла Древнерусское государство. Вместе с тем следует принять во внимание тот не всегда учитываемый историками факт, что Киевской летописи XII в. вообще были присущи, в сравнении с «Повестью временных лет», определённые географическая узость и ограниченность. Киевский книжник описывает в те годы, главным образом, события, происходившие в Южной Руси.
Зато с 40‐х гг. XII в. резко изменилось понимание и использование летописцами понятия Русской земли. При внимательной проверке контекстов источников выяснилось, что распространённый в историографии тезис, согласно которому топоним и этникон «Русская земля» в IX–XI вв. применялся лишь к южнорусским землям, а в XII в. распространился на все восточнославянские территории, нуждается в коррективах. Во-первых, как было показано выше, с самого начала появления в летописях упомянутого понятия в него вкладывали самое широкое значение[757]. Во-вторых, с середины XII в. летописцы конкретизируют широкое понимание названия «Русская земля», чего раньше в источниках практически не наблюдалось.
Для IX — первой трети XII в. летописи обычно не раскрывают, какие именно княжества, города и земли (за исключением разве что южнорусских) они так называют. Если под 1134 г. Новгородская первая летопись старшего извода заканчивает рассказ об усобицах между новгородскими, суздальскими и киевскими князьями общей сентенцией: «И раздьрася вся земля Русьская»[758], то уже под 1170 г. этот же источник подробно перечисляет представителей северных и западных земель Руси, которых оно объединило под наименованием Русской земли: «В то же лето, на зиму, придоша под Новъгород суждальци с Андреевицемь, Роман и Мьстислав с смолняны и с торопьцяны, муромьци и рязаньци с двома князьма, полоцьскый князь с полоцяны, и вся земля просто Русьская»[759]. В этих словах выразительно ощущается стремление книжника подчеркнуть принадлежность выходцев из всех тех земель к Русской земле — общей для всех них державы. Отмеченная тенденция проступает и в других древних и авторитетных летописных изводах: Ипатьевском, Лаврентьевском, Московском конца XV в.
Под 1155 г. киевский летописец так рассказал о походе сына Мономаха Юрия Долгорукого из Владимиро-Суздальского княжества на юг: «Той же зиме пошел бе Дюрги в Русь, слышав смерть Изяславлю (киевского князя Изяслава Мстиславича. —
Киевская летопись второй половины XII в. называет Русской землёй и Суздаль[762], и подмосковный город Дмитров, говоря о нём: «Придоша Измаилтяне безбожнеи Половци на Русь воевать ко Дмитрову»[763].