Стремление сохранить единство Древнерусского государства в высшей степени присуще обществу 40‐х гг. XII — первой трети XIII в., когда ржавчина удельной раздробленности поразила Русь. Уже через несколько лет по смерти Мстислава Мономашича (1132) Всеволод Ольгович черниговский вступил в конфликт с великим князем киевским Ярополком Владимировичем, сыном Мономаха. Тогда «людие черниговци» поставили перед своим князем ультиматум: «Проси си мира; мы бо ведаем милосердие Ярополче, яко не радуется кровопролитью, но Бога ради въсхощет мира, то бо съблюдаеть землю Русьскую». Лишённый народной поддержки, Всеволод «поча слати с молбою к Ярополку, прося мира»[783].
Высказывая объективно общенародные интересы, князья, которые, казалось бы, с головой погрузились в водоворот феодального сепаратизма, часто на словах соглашались с тем, что нельзя «губити» Русскую землю, и много говорили о стремлении консолидировать силы: «Есмы устали на рать… доколе хочем Рускую землю губити? А быхом ся уладили», после чего постановили ради «всее Руской земли» помириться, «Руской земли блюсти и быти всим за один брат»[784].
В 1151 г., также под влиянием общественного мнения, старейший Мономашич Вячеслав призвал брата Юрия Долгорукого и племянника Изяслава Мстиславича к миру и единству: «Не пролейте крови хрестьяньскы, не погубите Рускы земле». А когда умер киевский князь Изяслав Мстиславич (1154), то по нём плакала «вся Руская земля», сочувственно отмечает летописец, отдавая должное усилиям князя объединить страну. Точно так же с одобрением вспоминает киевский книжник под 1156 г. новгородского епископа Нифонта: «Бысть поборник всей Руской земли»[785].
Как мне кажется, у И. Б. Грекова были серьёзные основания сказать, что соперничество между Юрием Долгоруким и его племянником Изяславом Мстиславичем, разгоревшееся в середине XII в., было для каждого из них борьбой за собственный вариант сохранения единства всей Русской земли, реализация которого требовала обязательного признания Киева в качестве города, остававшегося символом целостности Руси[786].
Даже когда в 60–80‐х гг. XII в. в государстве выделились два политических центра, к которым тяготели остальные древнерусские земли: северный во главе с Владимиром-на-Клязьме и южный во главе с Киевом, на Руси продолжали жить чрезвычайно популярные в народе и среди части господствующего класса стремления к единству. Источники часто прямо связывают их с необходимостью отпора врагу. Летопись рассказывает, что в 1168 г. великий князь киевский Мстислав Изяславич созвал зависимых от него южнорусских князей на снем и «нача думати с ними», как сдержать натиск половецких ханов, — «уже у нас и Гречьский путь изъотимають, и Соляный, и Залозный». Князья единогласно ответили Мстиславу, что готовы «за Рускую землю головы свое сложити», после чего объединённые силы южнорусских земель двинулись на половецкие вежи[787]. В представлении феодальной верхушки понятие единства Руси согласовывалось с принципом общего владения ею Рюриковичами (коллективный сюзеренитет). Поскольку все русские князья принадлежали к одному роду и стояли на одной иерархической «лествице», пусть и на разных её ступеньках, то они претендовали на часть в общем дедовском наследстве[788].
Взгляд на Русь как на общую собственность Рюриковичей дожил до начала XIII в. Великий князь владимиро-суздальский Всеволод Юрьевич в 1207 г. услышал, что «Олговичи воюють с погаными землю Рускую (в этом контексте: южную Русскую землю. —
Итак, идейный аспект феодальной раздробленности состоял в том, что, невзирая на центробежные политические явления, постепенно нараставшие на Руси, в древнерусском обществе продолжало жить воспоминание о временах единства Русской земли и её народа, которое поддерживало идею восточнославянской общности. Стремление к объединению ощущали и передовые круги правящей элиты, и самые широкие слои народа. Под их давлением идею единства Руси вынуждены были отстаивать, пусть часто на словах, и князья.