Дело было, вероятно, не в том, что кто-то оклеветал Судислава. В действительности речь шла о скреплении государства, подавлении сепаратизма в отдалённых его землях. Ведь заточение Судислава произошло вскоре после посажения Владимира Ярославича в Новгороде. И Новгород и Псков были очагами автономистских устремлений местного боярства. Эти города были в те времена важнейшими форпостами Киева на Западе, особенно при учёте того, что Ярослав отдавал предпочтение западной политике перед традиционной для его предшественников южной (византийской). Поэтому киевский князь стремился укрепить свои позиции в обоих главных городах русского Северо-Запада. Наконец, Ярослав мог считать Судислава потенциальным претендентом на киевский стол и решил избавиться от него. Таким образом, все действия киевского князя вели к абсолютизации его власти и укреплению его авторитета в правящих слоях Древнерусского государства.
Так же, как Владимир Святославич, его сын Ярослав принадлежал к числу князей-реформаторов. Но его реформы были несколько иного рода, чем подобные свершения отца. Они проводились уже в иную историческую эпоху и должны были объективно соответствовать развитию феодальных отношений, которыми ознаменовано княжение Ярослава. Следует считать ошибочным распространённое в научной литературе мнение, по которому Ярослав, подобно Владимиру, сажал сыновей-посадников в разных городах страны[229]. Оно основывается на некорректном толковании завещания («ряда») Ярослава сыновьям 1054 г., а также сведений летописей о том, в каких городах сидели Ярославичи после смерти отца: мол, он посадил их в этих городах ещё при жизни[230].
Однако ни один источник не содержит прямых свидетельств о том, что Ярослав посадил потомков в этих городах. Напротив, сам текст «ряда» недвусмысленно свидетельствует о том, что киевский князь лишь незадолго до смерти назначил города, ранее пребывавшие под его непосредственной властью, своим сыновьям: «Святославу даю Чернигов, а Всеволоду Переяславль, а Игорю Володимерь, а Вячеславу Смолинеск»[231] — следовательно, перечисленные в завещании Ярослава князья теми городами ранее не владели, а получили их из милости своего отца-сюзерена согласно его завещанию.
Можно думать, Ярослав на собственном опыте убедился в том, что административная реформа Владимира Святославича имела тот недостаток, что превращала постепенно сыновей-наместников киевского князя в тех или иных городах Руси в чуть ли не суверенных властителей, что сделало их сильными и помогло отважиться на выступления против отца. Ярослав, по-видимому, решил избегнуть этого, держа сыновей возле себя или посылая их с поручениями в те или иные города и земли[232].
Остаётся допустить, что в различных городах Киевской Руси при Ярославе сидели обыкновенные посадники из числа его бояр и чиновников. Это также знаменовало отход в прошлое дружинных порядков и дружинного государства с его замкнутостью на членах княжеского рода и их дружинном окружении. Страна сделалась более консолидированной, потому что сломанный Владимиром сепаратизм племенной верхушки исчез. Так Ярослав сделал дальнейший шаг на пути усовершенствования системы управления разными землями, составлявшими Киевское государство. В сущности, это было развитие административной реформы Владимира.
В пользу такого мнения свидетельствует и резкое уменьшение роли дружины в политической жизни Древнерусской державы. Одновременно отмирают реликты старого племенного деления страны и сами племенные названия. Оба явления проступают в летописи в ходе гражданской войны 1015–1019 гг. за киевский стол между потомками Владимира Святославича и его пасынком.
Описывая войну 1018 г. между Ярославом, с одной стороны, и Святополком и Болеславом Храбрым — с другой, Нестор сообщает: «Ярослав же, совокупив Русь и варягы, и словене, поиде противу Болеславу и Святополку»[233]. Однако в дальнейшем племенные названия исчезают со страниц летописей. Когда в 1036 г. Ярославу пришлось отражать нашествие печенегов на Киев, он, по словам «Повести временных лет», «постави варягы по среде, а на правей стороне кыяне, а на левемь криле новгородци»[234]. Постепенность и естественность замены племенных названий терминами, образованными от городских центров (Русь — кыяне, словени — новгородци), прослеживается в источнике достаточно чётко.