Вероятно, то был решающий миг в жизни немолодого уже, но находившегося раньше на вторых ролях Изяслава. Ему довелось сделать выбор между соблюдением традиционного «лествичного» порядка замещения киевского стола и собственной политической карьерой. Он сделал выбор, выгнав дядюшку Вячеслава из Турова и дав ему взамен Пересопницу, владение явно не равноценное прежнему[382].
В ходе пятилетней ожесточённой борьбы за первенство на Руси с Юрием Долгоруким Изяслав то терял Киев, то возвращался туда, пока в марте 1151 г. не утвердился в городе. Для этого ему пришлось пойти на компромисс с Вячеславом, позвав обиженного им дядю на киевский стол[383]. Едва успев отвоевать Киев у Долгорукого, «Изяслав посла у Вышегород к отцю своему Вячеславу» с извинениями за то, что раньше «чести не положил» на нём, и заявил: «Ныне же, отце, се даю ти Киев, поеди, сяди же на столе деда своего и отца своего». После этого летописец торжественно описал вокняжение Вячеслава: «Уведе Изяслав стръя своего и отца своего Вячьслава у Киев. Вячьслав же уеха в Киев, и еха к святее Софии, и седе на столе деда своего и отца своего; и позва сына своего Изяслава к собе на обед»[384].
Признав родовое старейшинство Вячеслава (назвав его «отцем»), Изяслав Мстиславич не собирался уступать с трудами добытый им Киев престарелому дяде. И всё же ему пришлось заключить с Вячеславом соглашения о соправлении в Киеве. Возник семейный дуумвират дяди и племянника. Согласно Киевской летописи, инициатива его создания будто бы исходила от Вячеслава. Но в действительности всё было иначе. На следующий день после въезда в Киев Вячеслав молвил Изяславу: «Яз есмь уже стар, а всих рядов не могу уже рядити, но будеве оба Киеве; а что нам будеть который ряд или хрестьяных или поганых, а идеве оба по месту; … а ты езди с моим полком и со своим»[385].
Провозгласив, пусть даже формально, Вячеслава киевским князем, Изяслав как раз и отдал предпочтение традиционному родовому порядку замещения киевского стола (а значит, и прочих столов). М. С. Грушевский справедливо заметил, что договорённость с Вячеславом «легализовала положение Изяслава перед семейными счётами князей». Далее историк указал: «Интересно, собственно, то, что киевляне так держались его (соглашения между Изяславом и Вячеславом. —
Полагаю, впрочем, что киевляне «держались» вовсе не за соглашение, а за порядок родового старейшинства. Киевская верхушка положительно отнеслась к формальному вокняжению Вячеслава как раз потому, что почитала древний порядок унаследования княжеских столов на условиях «лествичного восхождения». Следовательно, оно продолжало жить в общественном правосознании. Но его сильно подрывал другой, отчинный порядок замещения престолов, родившийся, как я думаю, в борьбе изгоев за волости ещё во времена господства триумвирата Ярославичей. В соперничестве между «лествичным» и отчинным порядками и проходила в значительной степени политическая жизнь Древнерусского государства с конца XI в.
Поэтому вряд ли можно согласиться с Л. В. Черепниным, когда он утверждает: «Феодальное право исходило из „отчинного“ принципа в распределении волостей, провозглашённого Любечским съездом. На практике этот принцип неоднократно нарушался бесконечными княжескими усобицами. Но из летописи видно, что он расценивался как правовая норма и идеальная формула междукняжеских отношений»[387]. В доказательство этих слов историк привёл примеры из источников эпохи феодальной раздробленности. В свою очередь, я мог бы привести множество примеров из тех же летописей, подтверждающих приоритет «лествичного» порядка перед отчинным. История вокняжения и окончательного утверждения Изяслава Мстиславича в Киеве, его борьба с дядьями за первенство и, в конце концов, компромисс с одним из них доказывают, что в древнерусском обществе не существовало единообразия взглядов на способы замещения княжеских столов. Но по традиции, которая так много значила в средневековье, предпочтение отдавали преимущественно порядку родового старейшинства. По крайней мере — в теории.
С позиций формальной логики во времена правления триумвирата Ярославичей и последующего пятнадцатилетнего княжения Всеволода государственное строительство на Руси должно было продолжаться. Однако этот глубинный и, естественно, не осознаваемый летописцами процесс почти не нашёл отражения в источниках. Своеобразно он освещён в законодательстве — Русской Правде и Правде Ярославичей 1072 г. Историки древнерусского права не раз отмечали парадоксальную особенность этого законодательства.