Ведь в раннесредневековых правовых кодексах Западной Европы постоянно присутствуют монархи, короли и князья, выступающие в качестве субъектов реальных правовых отношений. Например, в Саксонской Правде можно прочесть: «Подлежит смерти каждый, кто нарушит верность государю». Общим местом западноевропейских юридических памятников времён средневековья есть упоминание о том, что они даются или датируются божией милостью властелина. Ничего подобного нельзя найти в древнерусском законодательстве. «Древнерусское право статус князя не определяло. В Русской Правде о князе нигде не говорится как об участнике конкретных правоотношений. Даже в случае посягательства на его имущество он присутствует в кодексе как надзаконное лицо… Это было проявлением тех сторон правосознания, которые ставили князя выше закона и вне его»[388]. Понятно поэтому, почему историки мало обращались к правовым памятникам, штудируя развитие государственности в Древней Руси.
Между тем Русская Правда и другие памятники законодательства Руси XI–XIII вв. открывают определённые, пока что не оценённые и почти не использованные исследователями возможности реконструкции процессов становления и развития административного аппарата Киевской державы. До сих пор исследования Русской Правды проводились преимущественно в аспекте констатации и изучения эволюции феодальных отношений, возникновения и упрочения княжеского и боярского землевладения и хозяйства[389]. Даже крупнейший авторитет в области древнерусского законодательства в своё время отметил, что «в Правде Ярославичей нашло отражение, как следствие процесса феодализации, развитие феодальной собственности на землю и дворцово-вотчинной системы управления»[390] — и этим ограничился.
Но в отдельных, точно так же ориентированных на феодально-хозяйственные стороны Русской Правды работах всё же отмечалось, что в этом памятнике содержатся сведения, которые бросают свет на государственный аппарат и характер управления страной на Руси. В Русской Правде, в сущности, отразилась дворцово-вотчинная система ведения хозяйства, свойственная восточнославянскому государству в целом в XI–XIII вв. В рамках этой системы государством управляют словно феодальной вотчиной. Руководство державой является как будто продолжением управления доменом великого князя киевского — разницы здесь, собственно говоря, не существовало. Люди, обслуживающие нужды монарха, одновременно были своеобразными государственными чиновниками[391].
К этим справедливым словам можно, как мне кажется, прибавить, что всё же сначала сложилась подобная законодательная модель управления государством, а уже потом, когда возникает феодальное землевладение во второй половине XI–XII вв., её стали применять к вотчинному хозяйству князей, а далее и бояр.
Имеются определённые основания полагать, что при основных княжеских дворах Древнерусского государства (Киева, Смоленска, Чернигова и др.) существовала группа служащих более низкого ранга, происхождения и общественного положения, чем бояре и старшие дружинники. Эти люди занимались хозяйственными делами: организовывали управление и накапливали добро, продукты и др. О таком патримониальном в своём существе доме раннесредневекового государя повествуют некоторые памятники древнерусского права.
В Русской Правде второй половины XI в. названа система министериалов, слуг, которых называли тиунами, мечниками, гриднями, детскими, отроками и др. Они, в частности, управляют киевским и вышегородским дворами. Их возглавляли дворецкие-маршалки («дворские» летописей). Всё это указывает на организацию придворной службы на государственном уровне. Эту систему управления княжеским двором, применявшуюся и к государственному управлению в целом, следует считать целесообразной и действенной[392].
Об изменениях в государственном аппарате Руси к концу княжения Всеволода Ярославича можно судить из рассказа «Повести временных лет» под 1093 г. Когда пришла к нему старость, князь «нача любити смысл уных, свет творя с ними; си же начаша заводити и негодовати дружины своея первые и людем не доходити княже правды; начаша ти унии грабити, людий продавати, сему (Всеволоду. —
Смысл этого явно тенденциозного повествования состоит, думаю, в том, что старый князь решил опереться на молодёжь: отроков, младших дружинников, возможно, даже на неродовитых чиновников княжеского двора — скорее всего, по совету сына Владимира. Энергичные молодые люди оттеснили от князя советников из числа старших дружинников, чем вызвали недовольство в верхушке общества.
Историки обыкновенно понимают буквально приведённую мной цитату из «Повести». Например, М. С. Грушевский пришёл к выводу, что больной и стареющий Всеволод «упустил суд и управление»[394]. Только Б. А. Рыбаков проницательно заметил, что приведённое и другие недоброжелательные в отношении Всеволода высказывания летописи принадлежат боярской оппозиции во главе с влиятельным Яном Вышатичем[395].