Так впервые на Руси de facto сработал отчинный принцип замещения княжеских столов — задолго до Любечского съезда, на котором этот порядок был официально признан. Как уже было сказано, отчинный принцип первыми начали отстаивать изгои потому, что во времена господства родового старейшинства им ещё долго было не на что надеяться!
Отчинный порядок серьёзно подрывал саму идею единовластной монархии и вёл к ослаблению её централизации. С ним связаны первые шаги к автономизации отдельных волостей. Б. Д. Греков считал наивным объяснение летописцем неспособности Всеволода держать в повиновении изгоев его немощью и старостью. Историк писал, что всё дело было в наступлении «новых времён» и присоединился к мнению С. М. Соловьёва, что при Всеволоде шла борьба за создание обособленных от Киева «вотчин-княжений»[420].
Прав был А. Е. Пресняков, утверждая, что изгои расшатывали основы государства, а «Всеволод не в силах довести последовательно до конца политику концентрации волостей и вынужден идти на уступки отчичам отдельных частей земли Русской, уступки, которые подготовляют постановления Любецкого съезда»[421]. Но он, как и абсолютное большинство историков, не учитывал того обстоятельства, что Всеволод правил на Руси не единолично, а вместе с сыном. Следовательно, существовали какие-то объективные обстоятельства, регулировавшие отношения дуумвиров с изгоями.
Трудно однозначно и исчерпывающе ответить на вопрос: чем была вызвана столь явная непоследовательность дуумвиров в главном: деле объединения государства и, соответственно, удерживания в покорности подчинённых князей. В определённой мере её можно было бы объяснить мягким и уступчивым характером Всеволода, его отмеченным летописью нежеланием прибегать к силе как раз тогда, когда без этого было не обойтись. Но у него был сын и соправитель Владимир, которому было не занимать ни государственного ума, ни решительности, ни полководческого искусства. Вероятно, нечто, не подвластное ни Всеволоду, ни Мономаху, препятствовало держать изгоев постоянно в послушании.
Это «нечто», на мой взгляд, лежало в правовой плоскости. Ведь правовое поле «ряда» 1054 г. в сфере престолонаследия и распределения земель ограничивалось единственным, первым поколением Ярославичей — пятью сыновьями старого князя. Даже старший и взрослый внук Ярослава Ростислав не был внесён в «ряд». И хотя нет уверенности в том, что завещание Ярослава дошло до нас в полном и неискаженном виде, приходится исходить из содержащегося в летописях текста. Зато во времена Всеволода сохраняли силу другие узаконения Ярославова «ряда»: сюзеренно-вассальные отношения в феодальном обществе и всеобщий принцип родового старейшинства[422].
Как бы там ни было, а Всеволод с Мономахом к концу 80‐х гг. XI в. в общем удовлетворили притязания изгоев. Поэтому, казалось бы, последние пять-шесть лет жизни этого, в сущности, ещё не старого, но дряхлого государя должны были пройти спокойно. Но этого не произошло. «Повесть временных лет» в цитированных выше образных эмоциональных словах сжато изображает отношения Всеволода с племянниками-изгоями. Они требовали у него волостей, и ему приходилось удовлетворять их аппетиты, что омрачало закат его жизни[423].
В этих словах историки видели обыкновенно доказательства существования на тогдашней Руси индивидуального княжеского землевладения и даже — свидетельство появления «волости как условного держания, бенефиция, жалуемого пока ещё только киевским князем»[424]. Не стану категорически возражать против такой возможности, хотя и считаю сомнительным наличие бенефициального владения на Руси в это время. Этот текст источника свидетельствует прежде всего о том, что политика Всеволода и дуумвирата вообще в отношении изгоев не была в конечном счёте успешной. Она не принесла дуумвирам удовлетворения, а государству — единства, пусть относительного. Покидая мир, Всеволод оставил Русь, на которую надвигалась волна усобиц. Она залила государство уже через год после его кончины.
13 апреля 1093 г. в Киеве умер великий князь Всеволод Ярославич. В посмертном панегирике летописец сосредоточился на высоких моральных качествах умершего, его любви к вере, церкви и её служителям — и ни словом не обмолвился о его государственной деятельности. Владимир Мономах приехал из Чернигова и проводил отца в последний путь. Перед ним простёрся прямой путь к киевскому престолу — путь, основанный на отчинном порядке, который так упрямо и отчаянно отстаивали изгои и, вероятно, сумели утвердить его в провосознании части крупных феодалов. Однако Владимир Всеволодич не воспользовался открывшейся перед ним возможностью.