Не знаю, откуда во мне силы, но после рейса прихожу домой, стираю форму, переодеваюсь и еду в Москву, на Красную площадь. Казанский Собор – кажется, единственная церковь, в которую у меня бывает желание зайти. Может, потому что там всегда много туристов и им делают скидки на внешний вид. Может, я тоже сойду за туристку, и меня никто не начнет учить, во что мне надо одеться, где стоять и что делать. Правда – я бы, наверное, чаще ходила в церковь, если бы не все эти условности и не уговоры мамы.
Я не знаю, где чьи иконы и что вообще надо делать в церкви, но именно здесь, в Казанском Соборе, мне спокойно. Люблю попадать в промежутки между службами, иначе приходится с тупым видом соображать, куда отойти, чтоб им всем не мешать. В остальное время, не смотря на туристов, здесь особенно тихо, ощущение, что можно поговорить. С кем? С Богом? О чем я буду говорить? Нет, пожалуй, я прихожу просто помолчать. Может, остановиться, переждать, отдышаться.
На выходе покупаю брошюрку про исповедь, читаю её в метро. Да бросьте, если всё это грехи – как тогда жить?!
Теперь я живу в доме, который расположен ближе всего к лесу. Самый крайний дом Авиагородка. До остановки далеко, хотя «далеко» для Авиагородка – это десять минут ходьбы. Зато до леса всего пять секунд, надо только выйти на улицу. У нас второй этаж, с балкона вид на лес и коттеджи. Балкон большой, но совсем пустой, даже присесть некуда. Мои вещи разместились в шкафу, наполовину разделённом с Максимом.
Я теперь ещё больше гуляю, особенно если Максим дома. Конечно, моя основная проблема в том, что я вообще ни с кем не хочу жить. Надо как-то терпеть, выбора нет.
Сегодня на очередной прогулке в лесу я захожу дальше, чем обычно. В небольшой посадке издали мне показалось что-то необычное, и я бреду по полю сквозь высокую траву. Невероятно – там кладбище! Брошенное, старое небольшое кладбище. Это так неожиданно, что я не могу поверить. Долго брожу между каменными памятниками и пытаюсь прочитать надписи. Кто все эти люди? Знали ли они, что рядом с их могилами будут взлетать самолёты?
На днях умерла одна из бортпроводниц нашей авиакомпании. Ей было всего тридцать лет – инсульт. Я стою на кладбище, забытом и брошенном, и представляю, как однажды всех нас закопают и забудут. Но не хочется, чтобы это происходило слишком скоро.
На этой трагической ноте я отправляюсь в ночной рейс в Красноярск. Из знакомых в экипаже Надя и инструктор Михаил, с которым мне предстоит работать в бизнес-классе. Он занят своей работой и стажёрами, так что мне не приходится переживать по поводу наличия инструктора на рейсе. На стоянке в Красноярске мы вместе с Надей пьём кофе, хотя я его ненавижу, но нам надо как-то дотянуть до прилёта назад.
Возвращение в Домодедово аж в десять утра! Это четырнадцать часов на борту с момента приёмки самолёта и до его сдачи. Десять утра после ночного рейса – это конец. Это состояние, близкое к коме. Я три раза засыпаю в автобусе и каждый раз, просыпаясь, не могу понять, где я. Проезжаю свою остановку и иду пешком двадцать минут к своему дому у леса. Кругом тихо, шелестят деревья на лёгком ветру. Сейчас бы сразу в лес, пройтись по свежей траве. Но нет, нужно срочно дойти до кровати, пока я не уснула прямо здесь, у подъездной скамейки. Максима нет, такое счастье поспать дома в одиночестве и тишине…
