Но вдруг Лёня, бортпроводник, ответственный сегодня за вторую правую дверь, вбегает в стойку и, запыхавшись, бросает мне, не глядя в глаза: «Звони шефу, у нас женщине плохо», потом хватает кислородный баллон и бежит обратно в салон. Нет, не срывайте мой Хабаровск! У меня ведь уже касалетки в печах ждут разогрева! Звоню шефу по интерфону, сообщаю о ситуации и тоже иду в салон, посмотреть лично, в чём же дело. Лёня держит кислородную маску у лица женщины средних лет, облаченной в бесформенное бледно-жёлтое платье. Лицо у неё примерно такого же цвета, руки безвольно болтаются на подлокотниках.
– Лёнь, ну что с ней?
– Обморок, надеюсь, сейчас придет в себя.
Обморок! Потрясающе, мы ведь уже начали рулить к взлётно-посадочной полосе. Да что со мной не так, это ведь женщина, живой человек, и ей плохо. Давай, сочувствуй, бревно! Ну ладно, ладно, мне её жаль, но не могла бы она подумать над своим самочувствием до входа в самолёт? Это же не игрушки, в самом деле. Теперь рейс придётся задержать, чтобы врач смог её осмотреть, и командир должен будет принять решение, снимать её с рейса вместе с багажом (о нет, багаж! Сколько же его будут искать среди двухсот с лишним сумок?) или же лететь с ней.
Мы снова заруливаем на стоянку. Безусловно, многие обеспокоены, впрочем, на лицах большинства читается недовольство. Да бросьте, представьте, если бы ей стало плохо в воздухе? Делать незапланированную посадку куда менее приятно, чем просто не вылететь по плану.
Уже через семь минут на борт поднимается врач и два медбрата. Из-за столпившихся людей мне не видно, что происходит. А через пять минут женщину выносят на носилках. Ясно, значит, всё не так просто. Женщина, вы, конечно, сделали нам проблем, но всё же поправляйтесь…
Лёня, ответственный сегодня за вторую правую и груз-багаж, спускается под борт для снятия её чемодана. Проходит пятнадцать минут. Из иллюминатора мне видно, как он переминается с ноги на ногу, что-то машет грузчикам и поглядывает на часы. Сигнальный жилет сильно велик Лёне, в общем-то, как большинству бортпроводников. Кажется, их шили на Мохаммеда Али. А Лёня, наверное, даже сдачи не давал, когда его в школе били мальчишки на перемене, да и ростом до Али он не дотянул сантиметров двадцать пять. Но зато как он оперативно всё провернул с кислородным баллоном! Шеф наверняка отметит это на послеполётном брифинге.
И не так уж всё оказалось страшно, ещё пять минут и нам снова дают окно на вылет. Благодаря этой заминке, у меня в стойке всё готово аж на два рациона, даже накручен весь чай – хватит и сменной бригаде на обратный пролёт. Пакетированный чай нам загружается в коробках, фасованный по сто штук. Их надо распаковать, разобрать пучками по пять пакетиков, скрутить верёвочки жгутом и завязать каждый пучок в узелок, чтобы удобно было потом вешать на ручку чайника и погружать внутрь для заваривания. Обычно для первого рациона их накручивает старший эконома, а на второй – все вместе, в перерыве между обслуживанием питанием. А после второго рациона вместе накручиваем пакетики для сменной бригады, чтобы они не тратили на это время. Вообще мы должны сделать всё для сменной бригады – принять и подготовить питание, разложить лимоны, отсчитать нужное количество коробок с соком и сложить их в полутелеги, укомплектовать туалеты бумагой и бумажными полотенцами, сменить подголовники и прочее. Всё, чтобы сменная бригада ни о чём не беспокоилась. И когда мы будем лететь обратно – нам тоже всё подготовят коллеги с прямого рейса.
По громкой связи звучит серьезный голос командира: «Уважаемые пассажиры, приносим извинения за задержку вылета. Через несколько минут мы будем готовы к взлёту». За окном снова мелькают огни аэропорта, постепенно удаляясь и превращаясь в сплошное размытое пятно. А потом и вся Москва становится огромным светящимся полем.
Весь рейс я кручусь в стойке, раскладывая горячие касалетки по подносам, два раза обжигаю руку, раздаю указания коллегам, выношу им в салон дополнительный чай, кофе, лимоны, салфетки. А когда становится совсем темно, пассажиры мирно спят, у меня всё готово ко второму рациону, я включаю в наушниках умиротворяющую меня группу «Nachtgeschrei».
Волынский не делает мне ни одного замечания. Может, у них там и без меня работы хватает? В иллюминаторе уже просыпается розовый рассвет, облака покачиваются в невесомости. Какое блаженство просто сидеть здесь, смотреть на спящих пассажиров, вытянув ноги, и наблюдать, как мы совершаем путешествие во времени – сквозь семь часовых поясов.
Мы задерживаемся с прибытием всего на двадцать минут. Бледно-лиловые облака отливают сажей, образуя плотный ковёр над аэропортом. А прямо над нашим самолётом образовалась прореха в небесном полотне, и из маленького круглого отверстия на фюзеляж падают туманно-сизые лучи спрятанного солнца, озаряя крылатую машину, как кучный оркестр на сцене концертного зала Чайковского. Перед глазами всё плывет от усталости, но я бы ни на что не променяла этот вид.
