Что касается канонических изображений, так их на стенах было великой множество. Мы видели Саддхарма-пундарика-сутру или Лотосовую сутру, Ланкаватара-сутру, сутру Золотого света и другие. С их помощью художники выражали смысл глав или параграфов канонических произведений, но не на основе тестов, а на основе песен. Среди всех сутр, наибольшей популярностью пользуется глава «Открытые для всех врата Бодхисаттвы, внемлющей звукам мира» из Лотосовой сутры. В ней утверждается, что любой человек, от всего сердца произнося имя Авалокитешвары [218], не сгорит в огне и не утонет в воде. Отправившись на поиски сокровищ в морское путешествие и попав в шторм, лодку этого человека не унесет в страну ракшасов, а если это все же случится, то он сможет вырваться из их лап. Если человек столкнется с преследованиями и будет приговорен к казни, то меч над его головой разломится на множество кусочков. Если женщина захочет родить мальчика, то родит добродетельного и мудрого сына, если же девочку, то родит дочь порядочную и благородной красоты. В общем, будь то слава или могущество, любая просьба удовлетворится. Фрески часто изображали, как меч раскалывался на части перед казнью. Кажется, этот сюжет в наибольшей степени может продемонстрировать через изобразительные средства силу бодхисаттвы Гуаньинь.
Мы также видели немало картин на сюжеты из народной жизни, со сценами труда. Крестьянин, подгоняя вола, пашет поле. Мелкие ремесленники создают какие-то предметы. Кто-то спокойно угощает гостей у себя дома, гуляет по парку или отправляется в Бацяо [219] и ломает ветку ивы, прощаясь с близкими или друзьями. Я много раз встречал такие сцены в танской поэзии, а сегодня впервые увидел, как художник талантливо изобразил их в настенной росписи. Наши мастера смело нарушали неписаный, но в реальности существовавший запрет, и изображали незначительные, не слишком утонченные сцены. Думаю, это достойно восхищения. Особенно впечатляющими были картины с танцами и цирковыми трюками. Музыканты держат в руках самые разные инструменты: флейту сяо, поперечную флейту, цитру чжэн, гусли цинь, арфу кунхоу, многоствольную флейту, лютню жуаньсянь, пипу, бамбуковую флейту чиба. Настроение передано так реалистично, а человеческие фигуры изображены настолько тщательно, что, кажется, в тишине пещеры слышна гармоничная мелодия. Сцены танцев тоже очень впечатляют. Танцоры и танцовщицы будто порхают в воздухе; вот один из них отбрасывает в сторону длинный рукав, его движения полны экспрессии… Судя по всему, танец хусюань [220] выглядел именно так. Хотя танцовщица была лишь рисунком на стене, все вдруг ожило:
Яркие сцены цирковых выступлений выглядели не менее захватывающе. На одной из них был изображен артист, удерживающий на своей голове высокий бамбуковый шест. Верхний конец шеста служил опорой второму артисту, на голове которого балансировал ребенок. Казалось, эта непрочная конструкция вот-вот рухнет. Мы невольно забеспокоились о древних нарисованных людях, но тут же успокоились, заметив справа и слева от акробатов их помощников, готовых броситься на выручку в случае непредвиденной ситуации. Выглядели эти помощники уверенными в себе, головы их украшали парадные шапки, как у чиновников. На переднем плане художник нарисовал зрителей – их было немного, но они явно оживляли композицию фрески. В целом создавалось впечатление, что музыка, танцы и цирковое искусство играли значительную роль в культурной жизни тогдашнего общества, поскольку изображения с подобными сюжетами не редкость в «Пещерах тысячи Будд».