Я с сожалением покидал «Терракотовую армию» и гостиницу, названную в ее честь. Вечерело, вершина горы Лишань, через которую, видимо, наконец перелетели тысячи воинов на боевых конях, скрылась в жидкой дымке. Тишина, оставшаяся после них, сопровождала нас на протяжении всего пути через земли Циньчуань.
В Ланьчжоу мы приехали на несколько дней, что весьма меня радовало. Я давно наслышан об этом месте и знаю, что провинция Ганьсу – одна из культурных сокровищниц Китая. Дуньхуан широко известен во всем мире, поэтому нет нужды еще раз детально его описывать. Что же касается другой сокровищницы – монастыря Лабранг – то она известна лишь немногим в Китае и за рубежом. Монастырь пока обделен вниманием несмотря на богатейшую коллекцию тибетских литературных памятников, являющихся достоянием не только Китая, но и всего мира. Надеюсь, в Ганьсу стараются сохранить здание монастыря и его культурные реликвии, и я верю, что Лабранг еще засияет ослепительным светом.
В Дуньхуане было создано Турфанское научное общество и созван Первый всекитайский симпозиум по дуньхуановедению [317]. Здесь находится одна из ведущих школ в мире по изучению тибетских литературных памятников. Благодаря исследованиям, проведенным за минувшие десятилетия, были достигнуты значительные результаты. Более сотни известнейших китайских деятелей науки решили объединиться для сотрудничества в этой сфере и возрождения китайской культуры. Осуществить это удалось при содействии Отдела пропаганды Центрального Комитета Коммунистической партии Китая, Министерства образования, Министерства культуры, а также благодаря поддержке научных организаций всей страны. Особенно следует отметить руководство партии и правительства в провинции Ганьсу и руководителей Ланьчжоуского университета. Все мы чувствовали воодушевление, общую радость, единодушное одобрение организации и полагали, что выполнено важное для китайской науки дело. Верю, что такие мощные совместные усилия уже в недалеком будущем позволят достичь больших успехов в изучении дуньхуанских пещер. Это, несомненно, принесет славу нашей родине.
Скажу еще об одном эффекте, который произвел на меня Ланьчжоу. Психологи знают, что если безвыездно жить в одном и том же месте, то постепенно перестаешь замечать происходящее вокруг. Верно и обратное – приехав на новое место, оглядев все свежим взглядом, можно заметить то, что у местных давно не вызывает интереса. Именно такими – яркими и глубокими – были мои впечатления от Ланьчжоу, ведь я оказался здесь впервые. Мне запомнился Музей провинции Ганьсу, где выставлены многие уникальные экспонаты; от обилия увиденных шедевров я потерял дар речи. Зато другие посетители в унисон расхваливали экспозицию и говорили, что это музей номер один в Китае и что его обязательно нужно всюду рекламировать.
Вечером в Институте искусств Ганьсу мы смотрели отчетное выступление женского ансамбля дуньхуанского танца. За десять лет жизни в Европе мне довелось увидеть немало балетных выступлений, бывал я и на концертах различных танцевальных школ Индии, однако по-прежнему страдаю от «танцевальной безграмотности». Несмотря на это программа студенток Института искусств подарила мне огромное эстетическое наслаждение. Я почувствовал, что изучение истории возникновения дуньхуанских фресок, их исследование и осмысление имеют безгранично широкие перспективы, что очень вдохновляет. Ланьчжоу предстал передо мной прекрасным городом с богатой культурой. В Древнем Китае говорили: «На небе есть рай, а на земле есть Ханчжоу и Сучжоу». Сегодня эту фразу можно изменить: «На небесах есть рай, а на земле есть Гаолань»[318].
Несколько лет назад я написал эссе «На реке Фучуньцзян», в котором цитировал строки из «Письма к Чжу Юаньсы» поэта У Цзюня: «От Фуяна и до Тунлу около ста ли пути, здесь места редкой красоты, каких не встретишь больше нигде в Поднебесной». Однако из Фуяна мы сразу повернули в Ханчжоу, «места редкой красоты» остались позади, что вызвало у меня вполне понятную досаду. Конечно, и в том, что достойно сожаления, есть нечто волшебное, это чудо таится внутри – не теша себя иллюзиями, я понимал, что возможность еще одного подобного путешествия весьма туманна. Волшебные воды этой реки полюбились мне, и привязанность к ней переполняла мое сердце, поэтому я предавался утешающему самообману и твердил себе, что в сожалении есть волшебство.