Прошло немного времени, и мы услышали новое объявление – самолет пролетал над Джомолунгмой. Мы снова прильнули к иллюминаторам. Тысячелетних горных вершин было великое множество, на каждой висела льдистая шапка, падающие на снег солнечные лучи отражались и резали глаз, от этого зрелища захватывало дух. Но какая же из этих гор Джомолунгма? Пассажиры разделились на два лагеря: первые утверждали, что она слева по борту, вторые – что справа. Среди нас не было авторитета, который мог бы рассудить этот спор. Разве что сама божественная мать Джомолунгма подаст нам знак?
Времени вникать в полемику у меня не было, я во все глаза глядел в наиболее вероятном направлении, старался рассмотреть каждый из тысячи снежных пиков, торчащих под нами. Одну минуту я думал, что этот пик похож на Джомолунгму, но не успевал и моргнуть, как из облаков вдруг вырастала другая гора, еще больше и величественнее предыдущей. Однажды мне даже показалось, что на вершине реет красный флаг с пятью звездами [104] и отбрасывает на чистый снег багровый румянец. Я смотрел и не мог нарадоваться, опьяненный своим воображением.
Самолет летел вперед, горные вершины сменяли одна другую, как и мысли в моей голове. Вскоре горы осталось позади, а я утешал себя мыслью, что если уж я во все глаза смотрел на такое количество пиков, то один из них обязательно должен был оказаться тем самым. То есть, можно сказать, что я увидел это вселенское чудо – самую высокую гору в мире. Успокоив себя таким образом, я не терял бодрости духа и приподнятого настроения на всем нашем пути до столицы Непала Катманду.
В детстве я жил в деревне и целыми днями возился с собаками. Они были моими компаньонами, куда бы я ни отправился. Собака никогда не представлялась мне чем-то ценным и редким, в то же время одна них оставила в моей душе очень глубокий след. Когда моя мать скончалась, дом оказался пуст. Та собака, которую она держала (я сейчас даже не вспомню, какого она была цвета), по-прежнему каждый день лежала у наших ворот, охраняла дом и никуда не уходила. Хозяйки уже не было в этом мире, и собаку никто не кормил. Она, кажется, уже поняла это, но, несмотря на голод, не отходила от нашей облезлой двери. Помню, как в сумерках я шел один из центра деревни к дому, где лежала в гробу моя мать, а на пороге лежала собака, потерявшая свою хозяйку. Глазами, полными слез, она смотрела на меня – ребенка, оставшегося сиротой. Слабо виляя хвостом, она обнюхала мои ноги, и в бескрайней вселенной словно остались только я и эта собака. Я ронял даже не слезы, я ронял кровь, это была кровь, которой обливалось мое сердце. Мы с этим несчастным псом должны были стать друг для друга опорой и утешением, но мне нужно было уезжать из деревни, и я не мог взять его с собой. Расставаясь с ним, я плакал и крепко прижимал его к груди. Идут годы, но я по-прежнему не могу простить себе, что бросил его тогда, и каждый раз, вспоминая об этом, на глаза наворачиваются слезы. Я уверен, что и после моего отъезда пес продолжал сидеть у нашего порога. Мне невыносимо думать о том, что с ним стало. Знаю, что эта собака была утешением для моей матери, тем существом, привязанность и любовь которого она получала вместо моей, сыновней любви.
С тех пор я стал ценить всех в мире собак.
Оказавшись в большом городе, я нечасто встречал бездомных собак, к тому же в течение несколько лет на собак в Пекине практически был введен запрет, они стали настоящей редкостью на улицах.
Мог ли я вообразить, что в Катманду меня будет ждать такой сюрприз! Как только машина выехала с территории аэропорта и оказалась в центре города, по обеим сторонам узкой дороги я увидел собак – больших и маленьких, черных и коричневых. Они деловито бегали в компании по-домашнему одетых детей. Псы виляли хвостами, искали остатки еды, уткнувшись носами в землю, или клянчили ее.
Эта, казалось бы, незначительная деталь – встреча в чужой стране за тысячи ли от дома с милыми моему сердцу собаками – глубоко тронула меня.
Псы, казалось, совсем не понимали мое настроение. Они, видимо, не обладали способностью отличать местных от иностранцев. Я так расчувствовался, а они и бровью не повели, равнодушно продолжали вилять хвостами и нюхать все вокруг, желая найти что-нибудь съедобное.
Вернулись в гостиницу из китайского посольства мы уже затемно. Улицы Катманду не слишком-то хорошо освещены, и в этом полумраке я снова смутно различал собак – больших и маленьких, черных и коричневых. Они по-прежнему обнюхивали все вокруг. Уже лежа в кровати, я слушал, как откуда-то издалека, из темноты доносится собачий лай. Древние говорили, что, если ночью слышится лай, значит, это леопард. Сегодняшний лай точно принадлежал собакам, он вызвал бесконечно теплые воспоминания. Под эти сладостные звуки я погрузился в свой первый в Катманду сон.