К вечеру мы приехали в резиденцию Шитал Нивас [105]. Я любовался изумрудно-зеленой травой и кораллово-красными цветами, как вдруг откуда-то сверху послышалось «хи-хи». А! Ворона. Черная тень заслонила полнеба. Никогда бы не подумал, что здесь увижу, как ворона возвращается в гнездо.
Эта сцена напомнила мне о первом путешествии в Бирму более тридцати лет назад. Сначала я приехал в Янгон. Помню, как меня вдохновили пейзажи с зелеными рвущимися прямо в небо тропическими деревьями. Однако еще более удивительными мне показались обитавшие там вороны. Стаи этих черных птиц достигали поистине чудовищных размеров – осмелюсь предположить, что нигде в мире больше не увидишь их в таком количестве. Бирманцы глубоко почитают буддийскую религию, запрещающую убивать живых существ, что, вероятно, и привело к такому положению. Птицы, пользуясь возможностью, плодились, со временем ситуация ухудшалась, и Бирма превратилась в настоящее царство ворон.
Однажды на реке Иравади, неподалеку от Янгона, я наблюдал самую большую стаю ворон из всех виденных мною в жизни. Думаю, там было несколько десятков тысяч птиц. Мачты, палубы, борта пришвартованных к берегу лодок словно были измазаны черным, кругом была кромешная чернота. И это не считая птиц, которые парили и кружились в воздухе! Прямо-таки вороний мир, воронья вселенная, вороний рай, воронье это, воронье то. У меня кончились слова, я не могу описать, то, что увидел тогда.
Вчера утром я побывал в резиденции Шитал Нивас, а сегодня отправился во дворец Хануман Дхока и там снова увидел стаю ворон, их было, вероятно, больше тысячи. Они ни с того ни с сего налетели с задней стороны дворцовой башни, покричали, сотрясая небо и землю, сделали круг над внутренним двором и улетели в неизвестном направлении.
Нельзя сказать, что в Древнем Китае вороны считались птицами, приносящими удачу. Скорее наоборот, за ними закрепилась дурная слава. Когда люди слышали карканье, им становилось не по себе. Однако в последние несколько лет на территории Пекинского университета, где пышно растут деревья, редко можно увидеть каких-то птиц, кроме воробьев. Даже надоедливые вороны уже не кажутся такими невыносимыми, а их не самые приятные голоса с каждым днем становится в некотором смысле желанными.
Здесь, в Катманду я видел не только ворон, но и голубей.
Пекин в последнее время может похвастаться лишь домашними голубями, их дикие сородичи давно исчезли из города. Помню, как весной прошлого года я приехал в столицу Индии Нью-Дели, чтобы принять участие в Международном фестивале поэзии имени Вальмики [106], автора древнеиндийского эпоса «Рамаяна». Жил я в пятизвездочном отеле на девятнадцатом этаже и однажды, отправившись на конференцию, забыл закрыть окно. Когда я вернулся, в номере меня ждали двое нежданных гостей с крыльями – парочка голубей воспользовалась моим отсутствием и с воркованием обустраивалась в новом доме. Они сидели на моем диване и любезничали друг с другом, не обращая на меня никакого внимания и даже не пытаясь спрятаться. Было очевидно, что угрызения совести обошли их стороной. Что ни говори, это «внезапное нападение» застало меня врасплох. Индийцы никогда не причиняют вреда живым существам. Вероятно, местные голуби еще с древних времен не боятся людей и привыкли к мирному соседству. В Китае, а особенно в Пекине, все совсем по-другому – пернатых становится все меньше и меньше. Каждый раз, гуляя по территории Пекинского университета под сенью высоких деревьев или сидя у пруда с лотосами, источающими приятный аромат, я вижу молодых людей с рогатками, злобно смотрящих на верхушки деревьев в поиске птиц. Мне становится совестно, но я не знаю, что им сказать. Разве нам не следует поучиться у Индии и других стран бережному отношению ко всем живым существам?