Пифий Манелиа упрямо не хотел, чтобы это расположение росло и крепло. Ему сто лет не нужна была еще и такая головная боль. Мало того, что он вынужденно проводил с Арчи слишком много времени, и это с самого начала грозило перейти – и переходило – и на личный уровень, так к этому добавилось и совершенно иное чувство. Арчи осваивался в своем теле; он избавлялся от неловкости, механических движений, он двигался все изящней, если это слово применимо, и все лучше осваивался в пространстве; он мог позволить себе обыденные, обычные позы – положить ноги на стол, например, развалиться на диване или сесть по-турецки, и он совершенно не смущался Пифия. Это было замечательно – это было угнетающе. Замечательно – для Пифия-специалиста. Угнетающе – для Пифия-человека. Который никогда не мог забыть о первой своей ипостаси – ловкого мозгоправа и умелого искиньего доктора. Не только потому, что первая ипостась для него была принципиально важна; еще и потому, что он видел всю тщетность иного пути. А раскрепощенность Арчи подстегивала ту иррациональную, человеческую ипостась, которая неудержимо любовалась Арчи, которая понукала Пифия язвить, посмеиваться над Арчи и отмечать, какие напитки он любит, какие блюда. Чтобы баловать его. Чтобы вечером, наедине с собой баловать себя ими же.
Так что Арчи вживался в свое новое тело, привязывался к своему искину и воспитывал и развивал его – с огромным удовольствием, которого не испытывал поначалу. Пифий охотно поддерживал его в этом, не забывая наслаждаться и своими муками. И примерно в это же время его шапочный знакомый, а если как следует покопаться в родословных, так еще и какой-то родственник, лапочка и прохиндей Захария Смолянин проживал нечто подобное. Он страдал. Он испытывал невероятные муки. Он был ими терзаем. Он упивался ими. Наслаждался. Спроси его кто, он не задумываясь затарахтел бы о катарсисе, великом возрождении, очищении и совершенствовании «Я» и прочей дряни, которой была набита его голова. И все это – пытаясь поудобней усесться на низеньком диванчике, с учетом того, что слишком тесные штанишки из слишком неподатливого материала мешали делать это с комфортом. А все для чего? А все для того, чтобы пощеголять рядом с главным пузырем в безупречно сидящей одежде, на радость поклонникам и на зависть недругам. Он, умничка, изобретатель, провидец, прогрессор, разработал для этой заразы Элалии Зариану программульку, которая обеспечивала безупречную выкройку и посадку деталей одежды, Элалия на радостях потребовала, чтобы программульку испытали прямо там же и на Захарии, он согласился – ткань, которую она ему пообещала, была просто шикарная, фольга, но не фольга, не мнется, изумительные теплопроводящие качества, изумительный цветовой спектр, при желании можно даже подстроить его под настроение владельца, и делали они все это дело прямо на Захарии. В чем он раскаивался уже сорок первую минуту. Пить меньше нужно. Потому что слегка очень сильно пьяный Захария Смолянин становился по-детски доверчивым, по-имбецильи простодушным, жаждал осчастливить весь мир или хотя бы нескольких человек, а в результате сидел на низеньком диванчике в этих брючках, которые сидели на нем ого-го как, он и не думал, что у него такой многообещающий профиль, кхм, паха, и уже мечтал о том, как соскребет эти дурацкие портки со своих великолепных скульптурных ног и впрыгнет в домашние брючки из неизобетательного, но такого нежного хлопка. Но вообще пить меньше не стоит, сам по себе этот фактор нейтрален, компания – вот что может облагодетельствовать банальную пьянку такими ужасными последствиями. А пить с Элалией Зариану – это да-а-а… вечно же этой стерве что нибудь придумывается.
