Этот «некому» болтался в космосе на подлете к Марсу, между прочим. До зоны, в которой оказывается возможным относительно синхронный обмен данными, они должны были добраться не сегодня-завтра, и симуляция намекала, что скорее сегодня, чем завтра. Она все еще имелась в наличии в уединенной квартирке Захарии. Он, несчастное создание, раз пятьсот решал уничтожить ее нафиг, чтобы не мозолила ни память, ни эмоции, ни взгляд, а рука не поднималась.
Собственно, первым, что сделал Захария, было как раз бросить взгляд на симуляцию и угрюмо спросить у искина:
– И где этот урод?
Искин, сволочь, набравшийся ехидства у Захарии, не иначе, с готовностью ответил:
– Если данный эпитет акцентуирует субъективную эстетическую составляющую, то я осмелюсь предположить, что ты имел в виду Златана Лутича. Он, очевидно, находится у себя дома. Если же данный эпитет акцентуирует неопределенные этико-моральные качества, то осмелюсь предположить, что речь идет о Златане Лутиче, и он, очевидно, находится дома. Если же данный эпитет следует расшифровать на основании устойчивой связи «объект-форма», многократно и последовательно итерированной тобой в отношении к определенному объекту, и в таком случае рассматривать в качестве объекта Николая Канторовича, то он находится в общем с тобой виртуальном пространстве и ты получил от него приветственное сообщение.
– Ты придурок! – заорал Захария. – Я тебя в ассенизаторскую спущу! Давай сообщение!
Он рванулся к экрану. Неожиданно резво для почти непьяного человека в жутко неудобных штанах из неэластичной фольги. Разумеется, умудрился растянуться на полу прямо перед медиаюнитом. Бормоча проклятия, Захария попытался хотя бы на четвереньки встать, но платформы у его ботинок были знатные, а сила тяжести на Марсе резко то ли ослабела, то ли усилилась, то ли пошла волнами, и Захарии удалось выпрямиться не сразу, далеко не сразу. Он вскинул голову, упер руки в боки и уставился на экран. И задумчиво сказал:
– Нет, я тебя не просто в ассенизаторскую спущу, а отправлю исследовать фекалии в лабораторию доктора Веснина.
– Я не менее счастлив лицезреть тебя, дражайший Захария, – учтиво ответил Николаай Канторович, с любопытством смотревший на него. На лицо Захарии – губы – глаза – на руки – кхм, пах – губы – пах, кхм, все более фигурный – губы – снова пах – снова губы. – Какая забавная деталь одежды на тебе. Ты снова куда-то вляпался?
Захария потоптался на месте и осторожно повернулся спиной к экрану. Самой главной причиной было его желание найти хоть какой-то стул. С другой стороны, с торца штанишки тоже ничего смотрелись, особенно учитывая нежную любовь Николая Канторовича и к той задней части тела, которую они обтягивали.
Стул был найден, придвинут к экрану, Захария шлепнулся на него и после нескольких не очень удачных попыток вскинул ноги на консоль. Сидеть приходилось в крайне неудобной позе – штанишки очень категорично противились любой попытке Захарии удобно согнуться, поэтому приходилось полулежать. Еще и думать приходилось, чтобы это выглядело хотя бы вполовину элегантно.
Захария шмыгнул носом.
– Я не вляпался, – недовольно буркнул он. – Я оказался втянут.
Николай Канторович улыбнулся.
Захария, мать его, Смолянин, черствая, мать его, кокетка, задержал дыхание. И сердце заколотилось, этот проклятый мешок с кровью, где-то под подбородком, и захотелось сильно-сильно, чтобы Николай Канторович не в жестянке своей болтался где-то высоко-высоко в космосе, а стоял в паре метров от исстрадавшегося лапочки Захарии и усмехался ему вживую.
– Ты сопротивлялся проискам врагов, их злобным и вредоносным поползновениям, но они оказались сильнее. Насильно впихнули тебя в это… безобразие, – гневно процедил сквозь зубы бесстрастный обычно Николай Канторович, – и выставили вон из уютного кокона научных мастерских.
Захария в задумчивости оттопырил губу и изгонулся, рассматривая эту недоткань-недофольгу, натянувшуюся на бедрах.
– Отчего безобразие? – сосредоточенно возразил он. – Очень привлекательная штука. С фасоном я, конечно, накосячил, что-то сильно хорошо о себе думал. Отожрался на местных харчах. Худеть надо, – печально вздохнул Захария. – Так ты говоришь, тебе не нравится, как они сидят на мне?
– Мне слишком нравится, – тихо отозвался Николай Канторович. – И поэтому они практически неприличны.
Захария скинул ноги с консоли, продемонстрировав при этом чудеса балансировки, и встал. Он подошел ближе, приблизился вплотную к экрану, словно попытался заглянуть в него как в окно.
– Ты пьян, – обличительно прорек он.
– Я соскучился, – нисколько не смущаясь, отозвался Николай и поднял бокал. С вином, мать, его, темно-красным, гранатовым, аппетитнейше поглощавшим свет, и отсалютовал Захарии.
– А я тут самогон пью, – жалобно признался Захария и уселся на консоль. Он привалился к раме экрана и закрыл глаза, тяжело вздохнул и глухо спросил: – Ты же скоро уже здесь будешь?
Николай Канторович наклонился вперед и тоже прикрыл глаза. Помолчав, он тихо произнес:
– А ты как будто не знаешь.
