– Ну танжерины же выжили, – радостно сказал он и игриво захлопал ресницами. – Кстати, можно мне одну штучку? Они такие замечательные, Бруна, милая, они просто восхитительные.
– Они же не переживут! – с отчаянием в голосе повторил Де Велде. – Мы же взращивали их для тишины и умиротворения, а там, на площади, об этом даже мечтать нельзя! Бруна! Ты не настолько жестока к ним!
Он выпрямился, подхватил первый попавший горшок и протянул его ей.
Захария решил от греха подальше спрятаться за Бруной Сакузи. Она, конечно, была невысокой, но Де Велде побаивался ее, очевидно, не без оснований.
Она шумно вздохнула и развернулась к Захарии.
– Орхидеи из восьмого павильона не дадим. И еще раз посмеешь здесь скандалы устраивать, пожалуюсь Лутичу, – сурово сказала она. – Пойдем-ка в седьмой.
– Это я на вас пожалуюсь Лутичу, – милостиво уведомил ее по пути Захария. – Вы саботируете ключевое событие месяца, пытаетесь лишить сограждан увеселения для глаз и духа и оскудить декор праздника…
Де Велде оказался перед ним. Внезапно. Вот только что плелся за решительно шагавшим Захарией, а вот – стоит перед ним и осуждающе смотрит на него. Еще и руку тянет, чтобы ухватить его за предплечье. В перчатке. Выпачканной землей. Руку. Захария не на шутку сдрейфил, взвился в воздух не хуже антилопы и отпрыгнул назад.
– У нас есть гладиолусы, – мужественно предложил Де Велде, готовый расстаться даже с ними во имя благого дела сохранения тишины в восьмом павильоне и чтобы страшный комендант Лутич был удержан как можно дальше от оранжерей. – Позвольте, я провожу.
Вдохновленная Бруна Сакузи тоже шагнула к месту, на которое грохнулся Захария.
– А это идея. Это совсем рядом, – радостно сказала она, вздернула Захарию и поволокла за собой. Он едва успевал перебирать ногами, а Де Велде хоть бы хны, шагает с ней в ногу и сияет себе тихонько от счастья. Орхидеи из восьмого павильона останутся расти в тишине.
И если суровая дама Бруна Сакузи еще как-то была понятна Захарии – ну чокнутая, ну увлеченная, ну скандальная, ну неухоженная, но крепкая, плотная, по-своему женственная и очень привлекательная, а до чего энергичная! Иными словами, Захария понимал ее и одобрял такую манеру поведения, – то этот Де Велде вызывал у него священный ужас. Он был похож на бесцветную моль-однодневку – в отличие от мощно загоревшей жгучей брюнетки Сакузи он был бледнолиц, тонкокож и светловолос, что твой одуванчик на излете цветения, а эти очки на носу – так вообще окуляры, похлеще, чем у стрекоз. И взгляд: у Де Велде была привычка смотреть внимательно, немигающе, по-змеиному. Очевидно, когда он наблюдал за цветением каких-нибудь диковинных цветов, эта привычка помогала. А когда он пялился на человека?
В любом случае, цель посещения этого чокнутого дома, в котором единственными относительно нормальными существами были растения, была Захарией достигнута. Он убедил биологов, что цели мероприятия может соответствовать только и исключительно лучшее из наличествующего. А наличествовало у них много, и многим из этого они были готовы – да что там, жаждали! – похвастаться. За некоторое, правда, готовы были удавить. Некоторые землеройки встречали радостными возгласами, но кое-кто говорил: а вот шиш тебе, а не тот куст, потому что когда мы позапрошлый раз доверили, то мало того, что ветки обломали, так куст еще и пяти цветов недосчитался. Все воззвания к чести и гордости марсиан наталкивались на глухое недовольство. Да еще и этот Де Велде заимел моду материализоваться буквально из воздуха в непосредственной близости от Захарии и говорить ему своим отрешенным голосом: «А может быть, вы посмотрите наши замечательные вишни? Но, может быть, тогда абрикосы? Они, кстати, совершенно прелестны». К концу третьего часа Захария уже почти не вздрагивал.
Но вырвавшись из того термитника, он решительно зашагал к милашке Эсперансе, владелице этно-лавки, в свободное время пищевому технологу, дамочке предприимчивой до безобразия, способной гнать самогон из марсианского песка, но пользующейся и более старомодным сырьем. Там он поругался с ней, пожаловался на свою карму, которая зашвырнула его не куда-нибудь, а в цепкие лапы биологов, и они, эти лапы, даже оставили следы на курточке и брюках лапочки Захарии – тут, тут и тут, – и вообще, это просто уму непостижимо, как люди могут посвящать свою жизнь такому невероятному, такому ужасному занятию. Всю жизнь! Затем они, как водится, поскандалии, Эсперанса пообещала ему всенепременно зафигачить тунику в лучших традициях высокой земной моды, но с марсианским колоритом, вручила бутылку самогона, за которой Захария, собственно, к ней и явился, и вытурила взашей. У него, прохвоста, даже настроение начало подниматься. И оно воспарило к самым небесам, когда в ответ на продолжительную трель звонка и угрозы взломать оный и подсадить в коробочку с домашним искином какого-нибудь крайне неприятного жучка дверь открыл Златан Лутич собственной персоной. В синей пижаме – до чего верен себе, засранец. Причесанный и выбритый. Зануда.
